пригласила маму в Москву. К себе. Сослалась на то, что нужна её помощь с Данилкой. Что я без неё не справлюсь сейчас. Мама пока ещё не решилась, но уже задумалась о такой возможности, – доложилась я.
– Разумно. Скажи, как зовут твою маму?
– Елизавета Алексеевна.
– Пойдём поговорим с врачом? – улыбнулся Яр и поцеловал мои глаза.
– Да, мама уверяет, что её собрались выписывать из этой больницы на днях. Не буду настаивать на продлении. Нам же лучше. Но качество здешнего медицинского обслуживания вызывает у меня… подозрение. – проговорила я, вытирая слёзы и приглаживая растрепавшиеся волосы.
– И десяти дней не пролечили?
– Ох! Я ведь и не знаю, когда маму положили в отделение! – спохватилась, оглядываясь на Ярослава.
Лечащий врач мне не понравился. Возможно, я была предвзята. Или перекладывала на него общее неприятие ситуации. Но мне показалось, слишком уж поверхностно он отнёсся к пациентке. Давление стабилизовали? Стабилизировали! Всё. Можно выписывать. Но я не стала спорить. Я вижу этого человека последний раз в жизни. Что мне тратить на него свои силы?
В Москве, когда мама согласится поехать, проведём полное обследование.
Договорились о выписке на завтра во второй половине дня.
Так!
За сутки нужно всё подготовить к переезду. И всех…
Мы беседовали с лечащим врачом минут десять. Ярослав уточнил-таки детали лечения, и врач ему с важным видом рассказывал о том, как важно принимать таблетки каждый день.
Ага…
Ладно. Молчу из последних сил.
Яр взял меня за руку и легонечко сжал, даря поддержку.
Волна нежности поднялась к горлу. Какое счастье, когда тебя понимают без слов!
Вышли от врача, так и держась за руки, и сразу заметили мамочку, потерянно оглядывающуюся в коридоре. Яр сжал мою руку сильнее и сделал широкий шаг к ней навстречу.
– Елизавета Алексеевна! Позвольте представиться, я Ярослав, друг и, надеюсь, в будущем муж вашей прекрасной дочери, – громко и внятно проговорил он, подходя ближе к маме.
Мама как-то беспомощно сощурилась, на минутку став совсем старушкой. Моё сердце содрогнулось от острой жалости к ней. Ещё недавно, на Новый год, моя мама была совсем другой! Это как нужно было её гнобить?
Тем временем Ярослав склонился, подчёркнуто церемонно целуя мамину руку, и она улыбнулась ему. Затем, подняв другую руку, ласково провела по волосам Яра и проговорила:
– Береги мою девочку!
– Не сомневайтесь!
– Мам, врач тебя завтра после обеда выписывает. Соберёшься сама? Мы заедем в час дня. Хорошо? – проговорила я, скрывая слёзы.
– Да, да. Я соберу всё. Не беспокойся! Идите уже! Не стоит лишний раз маячить в больнице! – оживилась мамочка, и задержав меня, проговорила, – одобряю!
– Мама, помоги мне! Поехали с нами, пожалуйста! Прошу! – я обняла её, пряча своё лицо.
Как же невыносимо видеть её такой слабой!
– Хорошо. Ненадолго! Но нужно поговорить с мужем, – приняла решение моя мама.
– Конечно! – обрадовалась я. – Спасибо! Я всё устрою, не волнуйся!
Побежала догонять Яра, понятливо оставившего нас с мамой вдвоём.
– Если ты прибьёшь эту Катерину, я помогу спрятать труп! – проговорил он глухо около нашей машины.
– Спасибо! – я уткнулась в родное плечо.
К нашему дому подъехали, вначале предусмотрительно пообедав в кафешке недалеко от больницы. Чтобы не отвлекаться по мелочам.
Валерий Сергеевич был дома и открыл нам ворота, только мы вывернули из переулка. Ждал.
– Как там Лизонька? Вы были у неё? – взволнованно спросил он.
– Валерий Сергеевич! Моя мама попала в больницу с гипертоническим кризом после разговора с Катериной. Где, кстати, эта коза прячется? Катерина обвинила маму в том, что она приживалка при вас и нахлебница. И ушла, хлопнув дверью. Мама сама вызывала себе скорую. Где, чёрт побери, в это время были вы? – начала я говорить, сдерживая себя, чтобы не начать орать.
– Как нахлебницей? – грузно сел на стул этот немолодой мужчина.
– Где вы были, и почему мама была одна? – я села напротив него, стараясь не кричать.
– Так в доме же. – он махнул рукой в сторону своего дома.
– Валерий Сергеевич. У меня несколько вопросов по вашему бизнесу. Скажите, пожалуйста, сколько номеров в вашей гостинице? – спросила я.
– Восемь. Девятый – некондиция, – быстро ответил Валерий Сергеевич.
– Кто занимается управлением и размещением гостей?
– Катерина.
– Сколько у вас горничных и уборщиц?
– Одна приходящая подруга Катьки, сама Катерина и Лизонька.
– Кто готовит клиентам?
– Лизонька.
– Кто стирает за ними?
– Лиза.
– Кто получает прибыль?
– Так всё же! – изумился муж моей мамы.
– Какую зарплату вы платите моей маме за её труд? А что вы платите ей за аренду нашего дома? – завелась, изумляясь незамутненности этого человека, и продолжила. – Почему, чёрт подери, вы позволили себе сесть моей маме на шею?! Зачем позволили Катерине помыкать ею? Какого лешего она пашет на вас как рабыня? За печать в паспорте? Так это не трудно расторгнуть!
– Ну как же? Я ведь для неё стараюсь! – проговорил Валерий Сергеевич, склонив голову.
– Тогда почему она лежит в общей палате и без нормального лечения? Вы у врача были? – уже кричала я.
Ярослав подошёл ко мне и чуть тронул за плечо.
Да. Он прав. Какой смысл воспитывать этого взрослого мужчину? Он не видит ничего ужасного в происходящем. Для него нормально, что жена бесплатно пашет на его предприятии.
– С ума посходили с этой вашей гостиницей! – выдохнула я и встала.
– Значит, так! Маме необходимо нормальное обследование. Я подозреваю, что у неё случился микроинсульт. Она ужасно выглядит! Ещё на Новый год это была цветущая женщина, а теперь растерянная старушка! Я уговорила её поехать с нами. Прошу вашего содействия. Это раз! Дом наш я закрою на ключ и поставлю на охрану. Извольте освободить помещение! Это два! Поживите своей семьёй в своём доме, пожалуйста, и без бесплатной прислуги! Это три. Всё. До завтра!
Кажется, вылетать пробкой из своего дома, увлекая за собой Яра за руку, становится для меня традицией…
Сорок шестая глава
Прямой наводкой пыхтела и тянула Яра к морю.
Море, несмотря на позднюю весну и прохладный апрель, по цвету было уже летним. В бирюзу. В синеву.
Вода лениво облизывала берег, как бы примеряясь, стоит ли плескаться?
И солнце уже клонилось к горизонту, прочерчивая длинные тени. Светящаяся дорожка к нему ещё не окрасилась в розовый. Ещё была золотой.
Я, сбросив обувь и закатав штанины, зашла, залетела в воду. Прохладная, но уже вполне терпимая. Градусов четырнадцать-шестнадцать.
Ноги вначале обожгло холодом, закололо иголочками. Минута, и ты привыкаешь, и вода уже не кажется такой холодной.
Зато голова прояснилась, и ярость понемногу отступала.
Услышав плеск,
