косой взгляд. — Ты, наверное, заметила, что у меня не было пульса, когда… когда ты дотронулась до моей рубашки в магазине.
Он, может, и не мог больше краснеть, но я при одном воспоминании о том моменте у примерочной залилась румянцем за нас обоих.
— А, — пробормотала я. — Да. Я… я заметила.
Он кивнул, глаза оставались непроницаемыми, когда он встретил мой взгляд.
— Если когда-нибудь тебе станет скучно, можешь посмотреть «Баффи — истребительницу вампиров». Неплохой вариант, особенно если вдруг захочешь узнать обо мне побольше. — Пауза. — Не то чтобы ты непременно хотела узнать обо мне больше, конечно. Я просто… говорю гипотетически.
— Я посмотрю, — сказала я. Комната внезапно показалась слишком тёплой. — То есть… да, я хочу узнать о тебе больше.
На экране мама Баффи отчитывала дочь за то, что та снова пропадала на всю ночь, но я уже не следила за сюжетом.
Я не помнила, как уснула на диване рядом с ним.
Еще минуту назад Спайк и прочие монстры из Саннидейла вытворяли свои обычные фокусы. Я смеялась; Фредерик же пристально следил за экраном, будто смотрел важную университетскую лекцию и не хотел пропустить ни слова.
А в следующую минуту я уже моргала, глядя на профиль Фредерика — моя голова покоилась у него на плече.
Инстинкт подсказывал отодвинуться. Фредерик наверняка придёт в ужас, когда поймёт, что произошло. Но по мере того как ко мне возвращалось сознание, я поняла: он всё прекрасно понимает. Может, он и вампир, но, насколько я знала, у него есть нервные окончания в плече. Он должен был почувствовать тяжесть моей головы.
Я опустила взгляд. Охранная дистанция в несколько дюймов, которую он оставил между нами, когда садился на диван, за время моего сна исчезла. Наши бёдра соприкасались от колена до бедра.
Моя рука лежала у него на верхней части бедра, чуть выше колена. Его нога была мускулистой и крепкой, тело под ладонью — неестественно прохладным.
В голове пронеслись все варианты действий. Отстраниться и извиниться казалось самым разумным. Но не менее заманчиво было остаться на месте — любуясь резкой линией его челюсти и тем, как от его рубашки приятно пахло стиранным бельём и прохладной мужской кожей.
Было так хорошо — просто быть рядом с ним. Волнующе, и одновременно спокойно. Наши тела словно идеально подходили друг другу.
Я уже решила остаться, когда Фредерик заговорил. Его голос был низким, глубоким гулом у меня над головой — я скорее чувствовала его, чем слышала.
— У тебя потрясающее искусство, Кэсси.
Эти слова прозвучали настолько неожиданно, что я сразу забыла о неловкой ситуации. Я отодвинулась — и тут же уловила тихий, почти печальный вздох, сорвавшийся с его губ.
Может, ему понравилось, что я заснула, прижавшись к нему, так же сильно, как и мне. Эта мысль взволновала, но разбираться с ней я собиралась позже — сейчас у меня было слишком много вопросов к его словам.
— Моё искусство?
— Да. — Он указал на стеклянный журнальный столик рядом с диваном. Там лежал мой блокнот, раскрытый на странице с каракулями — я нацарапала их ещё на раннем этапе планирования «Особняка у озера». — Твоё искусство.
Во мне вспыхнула смесь чувств: смущение от того, что кто-то увидел мои незавершённые наброски, и настоящее раздражение от вторжения в личное.
— Ты не должен был это смотреть! — я резко наклонилась вперёд и захлопнула блокнот. Я знала, что он не понимает моего искусства. Достаточно было вспомнить его искреннее недоумение от моей работы про Согатак. И теперь он издевается надо мной, называя мои рисунки «потрясающими»?
— Прошу прощения за вмешательство в твою личную жизнь, — пробормотал он виновато. В его голосе звучало настоящее сожаление, но это не оправдывало его любопытства. Вся теплая, уютная близость, что была мгновение назад, моментально испарилась. — Мне не следовало заглядывать в твой блокнот.
— Тогда зачем ты это сделал?
Он молчал так долго, что я уже решила: он вовсе не собирается отвечать. Но когда наконец заговорил, его голос был тихим и немного напряжённым:
— Мне стало любопытно… любопытно узнать тебя и то, как устроен твой разум. Я подумал, что если загляну в блокнот, с которым ты проводишь так много времени, то это даст мне представление о тебе… с минимальными нарушениями. — Он замолчал на секунду. — Мне следовало спросить разрешения. И я прошу прощения, что не сделал этого.
Раздражение смешалось с непониманием, щёки слегка вспыхнули.
— Тебе стало интересно, как я думаю?
— Да.
Это единственное слово повисло между нами, и я замерла, будто земля начала ускользать у меня из-под ног.
— Тебе интересно, как я думаю, потому что… ты хочешь узнать как можно больше о современном мире, и понимание того, как мыслю я, поможет тебе в этом? — Я сделала паузу, внимательно следя за его лицом. — Так ведь?
Он не ответил сразу. Его тёмные глаза стали задумчивыми, на лице появилось странное выражение, которое я не смогла прочитать.
— Конечно, — он кивнул резко. — Это единственная причина, по которой меня интересовало, о чём ты думаешь.
Но его глаза были такими мягкими, а голос — нежным, словно прикосновение, и это полностью противоречило его словам. Сердце у меня забилось быстрее, и…
Взгляд Фредерика снова скользнул вниз, к моей груди, — точно так же, как в тот раз, когда моё сердце заколотилось рядом с ним.
Кажется, он слышал его стук.
Щёки у меня вспыхнули от этой мысли.
— Ещё раз прошу прощения, — сказал он тихо. — Но, пожалуйста, поверь мне, Кэсси. Твои рисунки — прекрасны.
— Это просто наброски, — пробормотала я.
— Не приуменьшай свой талант, — нахмурился он, словно сама мысль о том, что я недооцениваю себя, была ему неприятна.
Он потянулся к блокноту, но замер и повернулся ко мне через плечо прежде, чем коснуться его.
— Можно?
Я кивнула — не смогла придумать причину, чтобы отказать ему, раз уж теперь он спрашивал разрешения.
Он раскрыл блокнот на странице, над которой я работала, когда он присоединился ко мне на диване, — и, делая это, немного подвинулся ближе.
Наши бёдра снова соприкоснулись. Внутри всё дрогнуло от его близости, от ощущения твёрдых, крепких мышц под
