быть, немного, но это также и желание. Ты хочешь этого. Ты хотела этого, когда мы говорили об этом, поздно ночью, когда ты думала, что я безликий человек, которого тебе никогда не придется видеть. Но это ведь не было ложью, не так ли, Шарлотта? Ты хотела, чтобы я шлепал тебя, пока ты не потечет по бедрам, пока ты снова не станешь хорошей девочкой для меня? И это не было ложью, что я хотел это сделать.
У меня едва хватает времени, чтобы собраться с мыслями, прежде чем его рука опускается на мою задницу, достаточно сильно, чтобы обжечь.
— Раздвинь для меня ноги, голубка. Так широко, как только можешь. — Его рука снова опускается, с другой стороны, с резким треском, пока я колеблюсь. — Я хочу увидеть, как твоя киска становится мокрой для меня, пока я шлепаю тебя. Я хочу видеть, как тебе нравится твое наказание. — Еще один шлепок, на этот раз сильнее, и беспомощный всхлип срывается с моих губ, сквозь сжатые зубы. — Шарлотта.
Я ничего не могу с собой поделать. Жжение распространяется по мне, растворяясь в горячей потребности, которая заставляет меня раздвигать ноги, раскрываться для него, чтобы он мог видеть самые интимные части меня, опухшие, капающие и жаждущие его. Его рука снова опускается, — два резких шлепка, и я стону, моя голова падает вперед, когда я чувствую, как его пальцы сжимаются вокруг моей шеи.
— Блядь, голубка… — стонет Иван, снова опуская руку, а затем скользя ею между моих бедер, обнаруживая, что я еще более мокрая, чем раньше. — Боже, ты так чертовски меня заводишь.
Его пальцы погружаются в меня, два пальца глубоко вдавливаются внутрь, пока я сжимаюсь вокруг него, и беспомощно стону.
— Смотри на меня, — рычит он, его пальцы обхватывают мои волосы и тянут. — Смотри на меня, пока я заставляю тебя кончать, Шарлотта.
Я поднимаю глаза, его глаза широко раскрыты и ослеплены желанием, а свирепость похоти на его лице заставляет меня сжиматься вокруг его пальцев, все мое тело дрожит, когда я выгибаюсь в его руке. Мне нужно кончить, и все остальное отходит на второй план, когда я откидываюсь назад на его руку, наблюдая, как он отпускает мою шею и скользит другой рукой под меня, чтобы поиграть с моим клитором, продолжая ласкать меня пальцами.
— Кончи для меня, голубка, — рычит он. — Я чувствую, как сильно ты в этом нуждаешься. Позволь себе кончить для меня.
Я не смогла бы остановиться, даже если бы все еще хотела яростно кричать ему, что он больше никогда ко мне не прикоснется, кажется, что это происходило в какой-то другой жизни, в какой-то другой вселенной. Мой мир сузился до ощущения его пальцев, проникающих внутрь меня, извивающихся по моему клитору, и того, как его темно-синие глаза все время смотрят на меня в зеркало, наблюдая за мной, пока он толкает меня через край.
— Не отводи взгляд, — рычит он, чувствуя, как я напрягаюсь. — Смотри на меня, голубка. Смотри на меня, пока ты кончаешь. Или я буду шлепать твою красивую задницу, пока тебе не станет слишком больно сидеть до конца поездки.
Оргазм настигает меня, удовольствие напрягает каждую мышцу моего тела, искрится по моим венам, становясь в тысячу раз интенсивнее от того, что я все время смотрю ему в глаза, наблюдая за ним в зеркале, пока я трясусь и стону, качаясь от ощущений, и цепляясь за столешницу изо всех сил.
Иван стонет, и я чувствую обе его руки на своих бедрах, когда он опускается на колени позади меня, и я чувствую внезапное горячее скольжение его языка между моих ног, прежде чем я полностью отойду от своего первого оргазма. Я задыхаюсь, мои колени почти подгибаются, и он толкает меня вперед к столешнице, удерживая меня там, пока его язык безжалостно хлещет по моей чувствительной плоти.
Это самое горячее, что я когда-либо испытывала. Никто никогда не опускался на меня так раньше, почти как будто это было полностью для его удовольствия, а не для моего, как будто он так отчаянно хочет попробовать меня на вкус, что не может удержаться от того, чтобы не поглотить меня. Его язык извивается на моем клиторе, потирая, облизывая, и я издаю крик, который является чем-то средним между стоном и криком, когда я чувствую, как второй оргазм нарастает, обрушиваясь на меня, как волна, которая утаскивает меня вниз, и я задыхаюсь и почти падаю, даже несмотря на то, что руки Ивана поддерживают меня.
Он поднимается, и когда я смотрю в зеркало, его взгляд темный и голодный, его рот все еще влажный от меня. Я чувствую горячее, тяжелое нажатие его твердого как камень члена на мою поясницу, а затем я чувствую, как он наклоняет его вниз, скользя опухшей головкой по моим капающим складкам.
— Я такой чертовски твердый, — рычит он. — Как будто я не кончил тебе в рот десять минут назад. Как будто я не кончал гребаные месяцы. Вот как сильно ты меня возбуждаешь, Шарлотта, как сильно я, черт возьми, хочу тебя.
Он трётся головкой члена о мою киску, вниз между моими складками, по моему клитору и снова вверх, и я стону, выгибаясь назад. Я забыла, что ненавижу его, забыла, что он лгал, забыла всё, помня лишь о том, как сильно я хочу, чтобы эта толстая, твёрдая длина наполнила меня, как сильно я хочу, чтобы он трахнул меня ею, и как я хочу кончить на всю его длину…
Иван смеётся, снова этот тёмный, хриплый звук.
— Ты так сильно хочешь мой член, не так ли, голубка? — Он толкается в мой вход, недостаточно, чтобы проскользнуть внутрь, и когда я выгибаюсь назад, чтобы принять его, он отстраняется. — О нет, маленькая голубка. — Он снова трётся об меня, стиснув зубы, как будто он принимает всё, что в нём есть, чтобы не вонзиться в меня. — Я просто хотел дать тебе попробовать. Напомнить тебе, каков мой член на ощупь. Но в следующий раз, когда я трахну тебя, Шарлотта, это будет потому, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя. А не из-за этой фантазии, за которой ты хочешь спрятаться.
Он резко отступает назад, заталкивая свою эрекцию, все еще блестящую от моего возбуждения, обратно в джинсы. А затем, не говоря больше ни слова, сжав челюсти, он выходит из ванной и хлопает дверью.
* * *
Мы едва ли говорим друг другу хоть слово за всю оставшуюся ночь. После этих двух бурных оргазмов я чувствую
