пустого обещания моей дочери было достаточно, чтобы оправдать ту боль, которую вы испытаете, когда я разберу виновных по кусочкам.
Перепуганный охранник не отвечает, он выглядит так, словно вот-вот описается, и Обеленский издает разочарованное рычание.
— Она что-то задумала, — огрызается он, его взгляд метается к его телефону. — Та сцена, которую она устроила в моем кабинете, а теперь еще и здесь, в гостях… — Его голос на мгновение замолкает, и я вижу, как сжимаются его челюсти. — Больше ждать нельзя.
Я чувствую, как мой желудок опускается к ногам, холод распространяется по мне вместе с ознобом, который кажется таким, как будто я, возможно, уже мертва. Обеленский мотает головой в сторону моей камеры, его ледяной взгляд пронизывает насквозь охранника, стоящего перед ним.
— Выведи ее оттуда. Пришло время покончить с этим.
На этот раз я ничего не могу с собой поделать. Я отползаю назад, когда охранник открывает дверь и делает шаг ко мне. На этот раз это не более мягкий охранник, и он бросается на меня, его рука больно сжимает мой локоть, когда он притягивает меня к себе.
— Нет смысла сопротивляться, девочка, — огрызается он, выуживая другой рукой пластиковые наручники. — Ты уже получила одну отсрочку. Пришло время встретиться лицом к лицу с музыкой.
Он туго затягивает наручники на моих запястьях, его челюсть сжата, а лицо бледное, и трудно винить его за грубое обращение со мной. Я могу сказать, что он в ужасе от Обеленского, вероятно, так же, как и я, или даже больше, и пытается не столкнуться с гневом моего отца. Охранник выталкивает меня из камеры, его рука сжимает мои запястья. Обеленский остается неподвижным, пока я иду перед ним, его челюсть сжата, когда он смотрит на меня сверху вниз.
— Надеюсь, ты знаешь, что я не получаю от этого удовольствия, маленькая. Это необходимая задача, вот и все.
— Как например, вынести мусор? — Я почти выплевываю эти слова, чувствуя, как они застревают у меня на губах от страха, но мне все равно удается выдавить их, когда я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Теперь у меня нет надежды спастись, терять нечего, и все, чего я хочу, это храбро закончить это дело… плюнуть ему в лицо за его действия, вместо того чтобы умолять и плакать.
— Я не могу ожидать, что ты поймешь — спокойно говорит Обеленский. — Но ты — часть прошлого, которое мне нужно стереть, маленькая. Это неизбежное зло.
— Например, как ты убил мою мать? — Я пристально смотрю на него, удерживая его взгляд, желая заставить его смотреть на меня как можно дольше, чтобы увидеть, что он делает. — Она умерла из-за тебя! Потому что ты хотел ее, женщину, которая никогда не должна была быть твоей. Твой эгоизм создал меня, и твой эгоизм убьет меня. — Я бросаюсь вперед, чувствуя, как охранник больно выкручивает мне руки, оттаскивая назад, но мне все равно. — Я рада, что ты никогда не был моим отцом.
Обеленский делает шаг вперед, хватая меня рукой за подбородок. Его пальцы длинные и холодные, они прижимаются к моим щекам, когда он удерживает меня на месте, выражение его лица леденящее.
— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Саша.
Мое имя звучит хрипло в его голосе, и его пальцы сжимаются на моем лице.
— Ты ничего не знаешь об этом мире. Ты ничего не знаешь о том, что нужно для того, чтобы получить власть и сохранить ее. А теперь ты развратила и мою единственную дочь. Я только благодарен, что узнал об этом до того, как она сделала то, чего я не смогу ей простить.
Хотя я знаю, что это бессмысленно, хотя я знаю, что это не должно причинять боли, что-то в словах Обеленского о том, что Наталья, его единственная дочь, снова прокалывает мне грудь ножом.
— Я рада, что никогда не была твоей дочерью, — шиплю я. — И я уверена, что Наталья хотела бы, чтобы это было не так и для нее.
Что-то жесткое и уродливое искажает лицо Обеленского.
— Хватит, — рычит он, делая шаг вперед и хватая меня за локоть, когда отрывает от удерживающего меня охранника. — Это пустая трата моего гребаного времени.
Я пытаюсь сдержать страх, когда его другая рука сжимает мое плечо, заставляя опуститься на колени, отвернувшись от него, но это невозможно. Холодный ужас разливается по моим венам, пронизывая меня до глубины души, и я чувствую, что вот-вот упаду в обморок, когда комната передо мной качается, моя кровь внезапно, как патока, побежала по венам. Я чувствую, как Обеленский движется у меня за спиной, и я знаю, что он достает пистолет. Я слышу щелчок курка, и меня охватывает странное ощущение, словно я падаю, ощущение, что все сразу замедляется. Каждая клеточка моего тела кричит мне бежать, но выхода нет, спасения нет, и я не могу дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как дрожать на коленях, испытывая такой ужас, какого, как я надеялась, не будет.
Твердый металл давит мне на затылок, и я кусаю губы, чтобы не закричать, и закрываю глаза, чтобы сдержать слезы. — Господи, позволь мне снова увидеть Макса, — мысленно шепчу я, умоляя о единственном, на что у меня еще есть надежда. Позволь мне найти его где-нибудь снова.
Слышны шаги, крики в коридоре, хлопанье двери и булькающий звук, словно кто-то задыхается, звук падения тела на пол. Я чувствую, как Обеленский поворачивается, пистолет все еще прижат к моей голове, и мои глаза открываются только для того, чтобы я застыла в шоке.
Там, в проеме комнаты, с пистолетом, направленным на Обеленского, стоит Макс.
В этот момент я уверена в том, что произошло.
Я уже мертва, и моя последняя молитва была услышана.
18
САША
Я не могу поверить в то, что вижу. На мгновение все, что я вижу, это Макс. Я вижу, как он стоит там с поднятым пистолетом, и я не могу связать его присутствие с оружием. Если это загробная жизнь, а я уже мертва, то почему у него есть пистолет? Неужели это чистилище, и я попала в какую-то ужасную петлю? И затем, когда я чувствую, что комната вокруг меня накренилась, я вижу, как позади него появляются Левин и Наталья, оба они тоже вооружены, с пистолетами в руках, и я с головокружительной волной осознаю, что происходит.
Наталья справилась с этим… почти слишком поздно. Может быть, все еще слишком поздно.
Левин и Наталья выходят вперед вместе с Максом, держа оружие на прицеле.
— Выстрелишь, — говорит Макс глубоким, убийственным голосом, — и
