Мария от неожиданности опешила и даже не сразу нашлась, что ответить. Наконец вымолвила:
– Господь с тобой! Откуда ж мне волхованье знать?
– Ну уж и волхованье. Да заговоры почти любая баба говорит, а знахарки и подавно, и петуха знают, как поставить, а уж водой…
– Постой, постой, я-то ведь не знахарка.
– Ну-у, ты вон как лечишь.
– Это другое совсем. Да и не больно уж лечу. Это Катерина меня слишком величает. Да и настоящие знахарки в волховании редко смыслят.
– Но ведь они пользуют. И заговоры дают…
– Мало ли, что дают и пользуют. Отчего не дать, коли просят и платят за это. А по правде, дело это тяжкое и страшное, и нам, обычным людям, лучше в это не мешаться – себя погубить можно, и людям навредить.
– Ну-у, – протянула Варенька разочарованно. – А я уж сговорилась, что петуха из обоза сегодня в ночь принесут.
Мария вздохнула.
– Варюша, да пошто тебе это? Ну скажи Катерине Алексевне. Коли она согласится, так сделай.
– Да я не умею, я думала, ты умеешь.
Мария только плечами пожала – что тут скажешь!
Вернулась Катерина.
– О, как хорошо, что вы тут. А я уж боялась, не одного ли мы батюшку нашего оставили.
Она приложила руку ко лбу и щекам Петра, потрогала ладони.
– Вроде, спадает жар у него, а, Маша? А там господа министры сказали, что доктор Доннель болезнь государя как опасную трактует. И так мне страшно стало! Мне-то он сказал, что кризис миновал… А им вот по-другому сказал…
Катерина мелкими движениями расправляла складки на одеяле, потом подтыкала царю под бока и снова начинала расправлять.
Варенька сочувственно сказала:
– Полно, Катерина Алексевна, не берите в голову, кто что сказал, у доктора свой интерес. А сейчас вам поспать надо – ночь в дороге, и впереди незнамо что. Вот пока Пётр Алексеич спит, и вы поспите.
– Что ты, Варя, – Катерина даже удивилась, – Какой сон! Вы идите, ложитесь, а моё место тут. Глашу только пришлите ко мне, что-то она пропала.
– Нет, право, Катерина Алексевна, – поддержала Вареньку Мария, – сейчас государь спит, ничего не нужно, самое время вам отдохнуть. Идите в свои покои, а мы с Петром Алексеичем посидим. Если что – позовём вас. И когда лекари для консилии приедут, позовём. На консилии-то вам надо быть непременно. И в лучшем виде, а не заспанной.
Последний довод, казалось, подействовал на Катерину, но она продолжала качать головой. Тогда девы подхватили её с двух сторон и повлекли к выходу. На пороге Мария остановилась:
– Идите, я у больного посижу. И вот что, Варенька, кроме Глаши ещё Доннеля сюда позови. Мало ли что он сказал, а раз министров напугал, пусть проведывает.
Варенька фыркнула.
– Немец, поди, уж седьмой сон видит.
– Ничего, пусть разбудят!
Катерина улыбнулась, впервые за вечер.
– Строгой ты хозяйкой будешь.
Ушли.
Мария прошлась по зале.
Дощечки паркета поскрипывали – видать, подолгу стоит нетопленным этот богатый дом. В стену, смежную со спальней, была вделана открытая печка – камин. Царь любил такие европейские штуки и в Петербурге велел заводить. Дрова в этом камине приготовлены, а зажечь никто не удосужился. Без хозяйки дом. Она выглянула за дверь, позвала проходившего лакея. Начала говорить ему по-французски, но тот поклонился и затряс головой – не понимает. Тогда молча показала на камин и на стол с остатками еды. Опять поклонился и убежал. Почти сразу пришла женщина, за ней другой молодец, поклонились, принялись за дело. Перед выходом опять поклонились. Всё время они тут кланяются, подумала Мария, а порядка в доме нет.
Она заглянула к Петру. Спит, лоб в испарине, тёмные волосы намокли. Скоро надо будет переодевать.
– Дрова в камине занялись сразу все, горели красиво. Мария почувствовала, что она, оказывается, озябла. Подтащила поближе к огню креслице и села с ногами, как любила сиживать дома у печки перед открытой заслонкой. Только в печке огню узко, тесно, а тут – как костёр в поле. Сверху над камином стояли фигурки дам и кавалеров, одни просто стояли, другие будто танцевали, а одна парочка – в обнимку. Жаль, что не Саша с донесением в этот раз прибыл. Этот фарфоровый кавалер на полке одной рукой её за руку держит, а другой – за стан обнял, а ртом к её щеке прижался, а она даже глаза закрыла… У Саши надо ртом усы, щекотят… Она обняла свои колени, прижалась к ним грудью…
Скрип половиц выдернул её из блуждания в сладких видениях. Вскочила. У дверей топтался пан Вацлав.
– Пусть панна княжна простит меня…
– Господи, как вы меня напугали!
Пан прижал руку к сердцу.
– О, я не хотел. Меня прислала панна Нина. У нас там в фанты играют. Зачем прекрасная панна Мария скучает здесь, когда столько человек хотят её видеть? Польской шляхте за стыд будет…
Говоря, он обежал глазами комнату, взглянул в открытую дверь царской спальни. Мария так и стояла, как встала с кресел, когда он, углядев, что никого больше нет в покоях, с бряком упал на одно колено и, мешая русские слова с польскими, стал говорить о волнении своего сердца, о её красоте. Мария не двигалась и молчала, то ли от неожиданности, то ли не зная на что решиться. И он, приняв её молчание за благосклонность, встал и попытался принять позу фарфорового кавалера из парочки на камине. Тут к ней дар речи вернулся. Правда, много говорить она не стала, а только, увернувшись от его объятий, сказала негромко:
– Подите вон, сударь.
Пан удивился. Похоже, он был уверен в успешном исходе своего предприятия.
– Идите же!
Пан Вацлав стоял набычившись, большие кулаки сжались и втянулись в манжеты, плечи поднялись.
– Мне денщика нужно. Сыщите царского денщика и велите скорей придти, мне с государём одной не совладать, – она сказала это громко и настойчиво.
Пан вышел, наконец, из оцепенения и из комнаты.
Пока Мария проверяла царское благополучие и отирала ему вспотевшее чело, подоспели разом и оба царских денщика, и Макаров, и Варенька с Глашей. Все вместе ловко переодели царя в сухое – он и не проснулся. Глаша, собирая грязное в узел, посетовала:
– Надо же как льёт с него – за малое время вторую смену промочил.
– И хорошо, – откликнулась Мария, – с потом вся лихорадка и выйдет.
– Лихорадка? Мне нянька про лихорадки сказывала… – Варенька прервалась, пока они переходили из спальни в залу, и с азартом продолжила:
– Их, лихорадок этих, девять всего, каждая на свою хворь. А мать их – Жупела, она их по свету рассылает, на людей посылает. Да? – обернулась она к Марии.
Они втроём с Макаровым уселись перед камином, в который только что подложено было новых поленьев. Свечей в зале не зажигали, тёмная комната освещалась только языками пламени. Розовые блики делали лица молодых людей незнакомыми. Макаров хотел было идти, но боярышни в один голос сказали:
