вы попытаетесь препятствовать, вас признают источником угрозы.
— Вы повторяетесь.
— Потому что вы не слышите закон.
— Нет. Я слышу, как вы пытаетесь сделать так, чтобы закон больше не слышал никого.
Он сделал знак рукой.
Один из стражей пошёл ко мне.
Не быстро, но уверенно, как к женщине, которую можно отвести вниз, пока мужчины делают нужную работу. Я отступила не назад, а в сторону, к ряду верёвок. За одну из них я ухватилась, сама не зная, к какому колоколу она ведёт. Верёвка была грубой, тёплой, живой от внутреннего натяжения.
Страж остановился.
— Не трогайте.
— Почему? Боитесь, что она заговорит?
Он потянулся к моей руке.
Я дёрнула верёвку.
Сверху ударил малый колокол.
Не тот, который они опутали. Другой. Соседний. Его звук прошёл через ярус, заставил серебряные пластины вздрогнуть и на миг осветил верёвки золотом. Страж отшатнулся. Мужчина у главного каната выругался и поднял последнюю печать выше.
— Быстро! — приказал он. — Главный канат!
Я увидела, что он делает, и всё стало предельно ясно.
Малые колокола можно было глушить один за другим. Но если печать ляжет на главный канат, башня потеряет голос целиком. Она останется стоять. Ленты будут висеть, документы лежать в тайниках, моё имя светиться на двери. Но во время нового обряда Дариона и Кассары ни один звук не сорвётся с высоты, чтобы назвать ложь.
Я бросилась к балке.
Страж попытался перехватить меня, но верёвки между нами вдруг натянулись сами, создавая преграду. Колокольня не делала работу за меня, но давала проход там, где я выбирала идти. Я проскользнула между двумя канатами, ударилась плечом о деревянное колесо, едва удержалась на ногах и успела схватить главный канат обеими руками в тот миг, когда серебряная печать уже опускалась на него.
Холод ударил через верёвку.
Я вскрикнула, но не отпустила.
Кольцо в руке вспыхнуло. Я прижала его к канату, и золотая полоска в металле развернулась тонким огнём по волокнам. На ярусе поднялся ветер, хотя окон здесь почти не было. Ленты, привязанные к боковым стойкам, сорвались с крючков и закружились вокруг нас. Мужчина с печатью попытался дожать её, но серебряный круг встретился с золотом кольца и заскрежетал, будто металл режут о камень.
— Уберите её! — крикнул он.
Двое бросились ко мне.
Я сжала канат сильнее. Волокна впились в ладони, кольцо обожгло кожу, плечи сразу заболели от натяжения. Главный колокол наверху проснулся не звоном, а тяжёлым движением. Я почувствовала его вес всем телом. Огромная медная чаша, висевшая высоко над башней, отозвалась через канат, и мне показалось, что я держу не верёвку, а дыхание всей колокольни.
— Таисса! — донёсся снизу голос Оринта.
Я не могла ответить.
Печать давила.
Серебро ползло по канату сверху вниз, пытаясь обойти кольцо, обнять мои пальцы, затянуть узел молчания на том месте, где я держала. На коже выступили тонкие светлые линии. Не раны. Следы чужой печати. Я упёрлась ногами в каменный пол и потянула канат на себя.
Колокол наверху качнулся.
Слишком тяжёлый. Слишком высокий. Моих сил не хватит, чтобы заставить его ударить.
Но мне не нужно было ударить.
Мне нужно было не дать ему замолчать.
Страж схватил меня за плечо.
И в этот момент с лестницы ворвался Оринт.
Для старика он двигался так, что один из людей Палаты успел только развернуться. Трость с набалдашником-колоколом ударила по серебряной пластине у малого шнура. Пластина отлетела, шнур освободился, и малый колокол зазвенел коротко, яростно, почти человеческим возмущением. Оринт не смотрел на меня. Он знал: если посмотрит, потеряет секунду.
— Держите главный! — крикнул он. — Остальное я заберу!
Я держала.
Страж снова потянул меня за плечо. Я ударилась спиной о балку, но рук не разжала. Перед глазами на мгновение поплыл серебряный свет, и я услышала, как снаружи усилился шум. Сава кричала у ворот:
— Городской архив фиксирует незаконное наложение печатей на действующий объект свидетельства! Назовите исполнителей! Назовите исполнителей!
Ей отвечали грубо, но она перекрывала их голосом. За воротами кто-то ещё заговорил. Люди? Дарионовы сторожа? Соседи? Я не знала. Знала только, что у нас ещё есть время, потому что Палата всё ещё вынуждена спорить там, где хотела действовать молча.
Мужчина с закрытым воротом шагнул ко мне сам.
— Последний раз предупреждаю, леди Орвен-Грант. Отпустите канат.
Я посмотрела на него сквозь дрожащие верёвки.
— Чтобы завтра Дарион дал новую клятву в тишине?
— Новый брачный обряд утверждён Палатой.
— При живой равной клятве?
Он замер.
Не потому, что не знал. Потому что я сказала это здесь, на втором ярусе, рядом с главным канатом. Колокольня услышала.
Где-то наверху главный колокол дрогнул сильнее.
Мужчина понял и попытался прижать печать к канату одним движением.
Я сделала единственное, что могла.
Надела кольцо.
Не на палец, где оно когда-то было знакомом жены рода Грантов. Я продела его через волокно каната, как через нить, и сжала так, чтобы металл оказался между моей ладонью и верёвкой. Кольцо вспыхнуло. Пламя не было настоящим огнём, но серебряная печать отшатнулась от него, словно от жара. Канат ожил под моими руками. Он рванулся вверх, потом вниз, и весь второй ярус качнулся вместе с ним.
Главный колокол ударил.
Не в полную силу. Один раз. Глухо, сорванно, но достаточно, чтобы серебряные пластины на стенах покрылись трещинами.
Люди Палаты отшатнулись.
Оринт ударил тростью по полу, и золотые линии на камне вспыхнули, показывая старый рисунок яруса: круги, узлы, пути верёвок. Я увидела, где именно тянется главная линия молчания. От двери. Через боковой шнур. К балке. И дальше — к маленькому серебряному крюку, который люди Брана уже успели закрепить у окна.
— Крюк! — крикнула я.
Оринт повернулся, но был слишком далеко.
Я отпустила одну руку от каната.
Печать тут же пошла вниз, к моим пальцам. Боль пронзила запястье, метка под рукавом вспыхнула. Я перехватила канат локтем, удерживая его телом, и потянулась к ближайшей связке лент. Одна из них сама скользнула мне в руку. Не моя. Чужая. На ней мелькнуло имя Марены Олс, той женщины, что первой пришла утром к воротам.
Я поняла.
Колокольня отвечала не только моей клятвой.
Я привязала ленту к канату ниже кольца.
Потом вторую — с именем девушкиной матери, которую принесли в узелке.
Третью — с красной отметкой Савы.
Ленты одна за другой вспыхивали золотыми буквами, и канат становился тяжелее для печати, сильнее, многоголосее. Я больше
