Не сегодня завтра я запер бы его в монастыре. И приказал бы ослепить напоследок. Но зачем его травить? Зачем лишать человека жизни? Твой дядя ни за что не поступил бы, как ты.
– Ты холодный человек, Константин, – вздохнула императрица. – Ты как бесчувственная рыба. Всё у тебя продумано, всё предусмотрено. В школе Магнавры ты изучал Платона и Аристотеля. А я… Я женщина, я полна страсти и огня. И женщина часто не думает, не рассуждает, она порывиста и неподвластна силе логики. Поэтому будь снисходителен ко мне. И оцени, прошу, моё доверие. Никому другому я ни за что бы не показала отравленное кольцо.
– Я ценю твою искренность. – Мономах, хитровато прищурясь, слегка кивнул ей. – И не стану осуждать тебя. В конце концов, этот евнух достаточно напакостил нам обоим. И не мне жалеть о его смерти. Но обещай мне впредь никогда не упоминать о Склирене. Это моё дело. А к разговору о Марии мы с тобой ещё вернёмся. Завтра в Эвдоме. Прошу тебя, порфирогенита, готовься к скорому отъезду.
Он сухо поцеловал улыбающуюся Зою в щёку и, шурша парчовой хламидой, быстрым шагом покинул её опочивальню.
33
Анаит смотрела с удивлением и не узнавала своей подруги. Неужели эта наряженная в зелёный шёлк, исполненная радости и смеха яркая красивая женщина – та самая Спес, которая ещё совсем недавно ходила вся в слезах, в долгом чёрном платье, рвала на себе волосы от отчаяния и кричала, что уйдёт в монастырь и что без любезного душе Тростейна ей нечего делать на этом свете.
Как Анаит понимала её, как сочувствовала её горю! Тело нурманского богатыря, распухшее от воды, выловили в бухте греческие воины, и Анаит казалось, что Спес сойдёт с ума. О боже, как она убивалась! Анаит сама ходила бледная как тень, по нескольку раз за день она отправлялась на пристань и расспрашивала о выловленных телах нурманов. Пожилой турмарх[110] объяснил взволнованной девушке, что одна из ладей Гаральда наскочила на цепь, протянутую через Золотой Рог, и пошла ко дну, а вот второй удалось спастись и скрыться. Утопленники – это как раз люди с погибшей ладьи. Он показывал девушке холодные, опухшие, мокрые, облепленные морской тиной трупы, Анаит ходила между ними, с ужасом думая: а может, Любар погиб и его тело просто ещё не отыскали в пучине вод?
Но нет, Любара среди мёртвых не было, и постепенно душу Анаит наполнила надежда: конечно, он жив, он спасся и сейчас, наверное, уже подплывает к Киеву. Иначе и быть не могло! Есть же Бог на свете!
Уверовав в спасение своего любимого, Анаит мало-помалу успокоилась. Её заботой стало утешать страдающую Спес, которая почти каждый день приходила к ней и рыдала от горя. Иногда она вдруг являлась в разгар ночи, утомлённая переживаниями и дрожащая от страха, – молодой гречанке казалось, что диангелы Мономаха и Зои рыщут вокруг её дома, что императрица вот-вот доберётся до неё и погубит.
Сердобольная Анаит прятала подругу у себя в покоях, понимая, как ей, должно быть, тяжело.
Но вот однажды Спес ушла от неё и пропала. Прошёл день, другой, пролетела неделя – о гречанке не было ни слуху ни духу. Обеспокоенная Анаит хотела было уже постучаться к ней в дом, но осторожная Нина, опасаясь за свою питомицу, отговорила её от этой рискованной затеи.
– Ты ничем не поможешь Спес, – сказала мамка. – Не в твоих силах выручить её, если она попала в беду.
И Анаит ждала, сама не зная чего, с тревогой, тоской, почти отчаянием. Но вдруг сегодня Спес пришла – и пришла совсем не такая, как раньше. На весь дом звенел её заливистый серебристый смех, в чёрных глазках светился восторг и упоение жизнью, она с радостью рассказывала:
– Анаит, как же мне повезло! Стратиг одной из малоазийских фем, молодой, красивый, ещё почти юноша, сделал мне предложение. Он богат, он знатен, и он любит меня! О, Анаит! Если бы ты его видела! Настоящий патриций! Изысканный, важный!
– А как же… Как же Тростейн? Ты что, уже забыла его? – с недоумением спросила поражённая Анаит.
Гречанка махнула своей грациозной смуглой рукой, сердито сдвинула брови и капризно скривила пухлую губку.
– Зачем ты опять о грустном? Но ладно. Чтобы между нами больше не было недомолвок, моя дорогая дурочка, я скажу всё, что думаю. – Спес вздохнула. – Да, Тростейн был мне очень дорог. Я любила его. Сердце моё разрывалось от печали, когда он погиб. Ради него я рисковала жизнью, я пожертвовала многим. Да ты ведь знаешь. Поступать так, как я, могла только влюблённая до безумия женщина. Но… Чтобы выйти за него замуж? – Она передёрнула плечиками. – Ведь он – бродяга, разбойник, он – воин, не созданный для семьи, для брака. Ну, уехал бы он, спасся, и что ты думаешь? Вернулся бы, вспомнил обо мне? Он сотни женщин менял, он захватывал их, как добычу. И твой Любар, он тоже такой же.
– Да как ты… Как можешь ты так говорить?! – негодующе воскликнула Анаит.
– Я смотрю правде в глаза, моя милая, – усмехнулась гречанка. – С Тростейном – да, я словно сходила с ума. Только такой, как он, может заставить всколыхнуться сердце. Но он – другой, он – не для тихой семейной жизни. И брак с ним был бы безумием. А я хочу теперь тишины. Надеюсь, что молодой стратиг убережёт меня от всех бед. Ведь меня могут начать преследовать, вспомнят старое. А за спиной мужа я обрету покой и уверенность. Одно огорчает меня, Анаит. Нам с тобой придётся расстаться. Я выйду за стратига и уеду к нему в фему. В любом случае я должна покинуть Константинополь… Хотя бы на время.
– А ты любишь этого человека? Ты хотя бы расскажешь ему о Тростейне? – спросила упавшим голосом Анаит.
Спес в ответ заразительно расхохоталась.
– Какая же ты всё-таки дурочка! – выговорила она сквозь смех. – Ну зачем же ему знать о Тростейне? А люблю ли я? Конечно, он привлекателен как мужчина. Иначе бы я не согласилась на его предложение. А тебе, Анаит, хочу дать хороший совет. Ты говорила, что Катаклон уже несколько раз предлагал тебе выйти за него. Да? – Уловив утвердительный кивок Анаит, Спес заключила: – Так не отказывайся. Пойми, глупышка, Катаклон – личный друг императора. Ты станешь приближённой базилиссы, получишь право носить лор. Ах, как бы я хотела быть на твоём месте! Ни мгновения бы не раздумывала!
– Спес, Спес, зачем говоришь ты
