— Я здесь родился. — Голос тоже стал другим, с плавными, тягучими нотками, характерными для южного акцента. — Не в этом доме, разумеется. Но большую часть детства провел именно здесь.
Люк, казалось, не замечал кровавого пятна двадцатилетней давности под своими сапогами. Он огляделся, и она увидела, что волосы его стянуты сзади черным кожаным шнурком.
— Вопрос в том, Рэчел, что ты здесь делаешь? И не говори мне, что ты в отпуске, — Коффинз-Гроув не мировой туристический центр. В сущности, их единственная претензия на известность — это я. Местный плохиш, ставший духовным лидером.
— Главой культа.
— Называй как хочешь. — Он сделал еще один шаг к ней, сошел с пятна, и она ощутила какое-то нелогичное облегчение. — Ты приехала сюда, чтобы найти меня, не так ли? — И снова эти хрипловатые эротические интонации.
— Не льсти себе. Просто я думала, что ты никогда не покидаешь свое духовное святилище. Если б знала, что наведаешься сюда, то ни за что бы не приехала.
— Твоя ошибка. Для всех я еще там, закрылся в комнате для медитации, пощусь и молюсь.
— Не для всех.
Он склонил голову набок, разглядывая ее. Желудок ее как будто куда-то провалился, под ложечкой тревожно засосало. От его ленивой улыбочки у нее плавились колени. Здесь, за пределами своего убежища, Люк был другим. Более опасным.
— С этим что-то надо делать, согласна? — Он подошел еще ближе. В Нью-Мехико Люк выглядел подтянутым, гибким, жилистым, но не более того, сейчас обтягивающая черная майка подчеркивала такую мускулатуру, что у Рэчел пересохло во рту.
Она отступила на шаг.
— Собираешься убить меня?
— И зачем мне это делать? — Тон остался прежним, ироничным и небрежным, но глаза смотрели цепко.
— Затем, что я могу рассказать о тебе правду. — Должно быть, она окончательно спятила. Если у него не было причины разделаться с ней, то теперь такая причина есть.
— Я же уже говорил, что никто тебе не поверит. У тебя нет доказательств.
— Если я расскажу нужным людям, они смогут найти доказательства, — не унималась она.
Люк покачал головой.
— Я не оставляю следов, когда отлучаюсь. — Он взял ее за шею, провел большим пальцем по щеке. Рэчел отшатнулась и наткнулась спиной на шершавую стену. — Я могу перерезать тебе горло, а к вечеру вернуться в Санта-Долорес, и никто не узнает, что я был здесь.
— А когда найдут тело? — хрипло спросила она.
— Не найдут. — Он наклонился ближе, так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице. Запах сигарет. — Тут кругом болота. Я знаю, где самые глубокие трясины. Ты могла заехать на машине в одну из них и сгинуть без следа.
Нужно держаться, говорила себе Рэчел. Ни в коем случае не упасть. И что страшнее: угроза смерти или это ласкающее поглаживание?
— Почему же ты не сделал этого со своим отцом?
Она думала, это заставит его отступить. Как бы не так.
— Наслушалась Эстер, да? — пробормотал он. — И совершенно напрасно. Она сумасшедшая старуха, любой тебе это скажет.
— Значит, ты не убивал своего отца?
От его улыбки дохнуло холодком. Он оглянулся на ржавое пятно, которое казалось темнее прежнего.
— Здесь было так много крови, — проговорил он, оставив без внимания вопрос. — Избавиться от тела — одно, скрыть улики — другое. Тут всюду были мозги, осколки костей, ошметки кожи.
К горлу снова подступила тошнота.
— Так ты убил своего отца? — не унималась она, отказываясь идти на попятный.
— Если я перережу тебе горло, — продолжал Люк все тем же спокойным, раздумчивым голосом, — тут опять все перепачкается кровью. Полагаю, я мог бы придушить тебя, хотя у меня больше опыта с ножом. — Он издевательски, по-волчьи ухмыльнулся.
— Вот как? — голос предательски дрогнул, но она не собиралась молчать.
Его лицо на мгновение застыло, превратившись в непроницаемую маску.
— Одно я скажу тебе точно. Я не убивал своего отца. Клянусь. — Сказано это было четко и твердо. И, к своему удивлению, Рэчел обнаружила, что верит ему. Человеку, которого считала неисправимым лжецом.
А потом он улыбнулся. Склонился еще ближе, так, что губы коснулись ее уха, и прошептал:
— Разумеется, Джексон Бардел не был мне отцом.
Миг доверия разбился вдребезги. Она со злостью оттолкнула его, допустив еще одну ошибку. Он был слишком силен, а ей недоставало пространства для маневра. Люк сжал ее руки, рывком оторвал от стены, на себя, и она врезалась в него.
— Не спрашивай меня, убил ли я Джексона Бардела, — прошептал он. — Ответ может тебе не понравиться.
Ее трясло. Он знал это, должен был чувствовать, как она дрожит, но Рэчел совершенно ничего не могла с этим поделать.
Другой рукой Люк обнял ее за плечи и прижимая к себе, удерживая в плену.
— Почему ты так меня боишься? Что, по-твоему, я собираюсь с тобой сделать? Не думаешь же ты в самом деле, что я убью тебя? — Он терпеливо ждал ответа, и она наконец покачала головой.
— И грабить тебя я тоже не стану. Твои деньги уже у меня. Ты не отказалась от борьбы, но должна понимать, что тебе ни за что не выиграть. Так что же тогда? Думаешь, я тебя изнасилую? Каждый раз, когда я приближаюсь к тебе, ты начинаешь вести себя, как жертвенная девственница. Я не насилую, Рэчел. Это неинтересно и слишком легко.
— Со мной это было бы нелегко, — решительно возразила она.
Он улыбнулся, самодовольно, снисходительно, и будь свободными руки, она бы ударила его. Но он лишил ее такой возможности.
Впрочем, она бы и размахнуться не смогла. Его ноги прижимались к ее ногам. И не только ноги. Она ощущала пульсацию его крови, напряжение мышц, жар тела.
— Так чего ты боишься? — снова спросил он этим горячим, дышащим соблазном голосом. — Боишься, что я уведу от твоей христианской веры и ты станешь такой же, как те дураки, которые верят в меня?
— Так они для тебя дураки?
— А кто же еще, если верят такому мошеннику и лжецу, как я, а? Скажи мне, чего ты боишься, и я отпущу тебя.
Она смотрела на него, завороженная, не в силах освободиться от его рук, тела, соблазнительной власти голоса. Он с обманчивым терпением ждал ответа, и Рэчел поняла, что он не отпустит ее, пока она что-нибудь ему не скажет. Что-нибудь, близкое к правде.
— Ладно, — уступила она, — скажу.
Он ждал, не отпуская ее. Надежды было мало, и она сделала глубокий вдох, о чем тут же пожалела. От ее вдоха их тела соприкоснулись еще теснее.
— Я боюсь, когда до меня дотрагиваются.
— Ерунда. Тебе это не нравится, но ты не боишься. Ты боишься, когда я дотрагиваюсь до тебя. Почему? Боишься, что может понравиться?
