Раненый умер незадолго до рассвета — в тот час, когда посветлевшее небо заставило чуть побледнеть садовые светильники. Накрыв мертвого покрывалом с одного из диванов, Гордон внимательно оглядел свой маленький отряд. Трое оставшихся в живых курдов прильнули к бойницам и более всего походили сейчас на принявших человеческий облик призраков мести и смерти, спустившихся на землю в эти предрассветные сумерки. Азиза, измученная страхом и усталостью, спала на полу, подложив под голову по-детски мягкую круглую руку.
Стук молотков прекратился, и в наступившей тишине Гордон услышал скрипение больших деревянных колес. Он понял, что передвижной навес с тараном уже построен и направляется к башне, скрытый пока что углом дворца. Кое-где в сумерках можно было разглядеть людей, перебежками подбирающихся поближе к садовой стене или занимающих удобные позиции для обстрела на крышах и окнах. Противник явно готовился к штурму. Гордон с надеждой всматривался вдаль — стараясь разглядеть, что происходит на северной стороне плато, за чертой города. Среди валунов у верхней площадки гигантской лестницы не было видно ни одного человека. Видимо, новых стражников ничему не научил горький опыт Юсуфа ибн Сулеймана и его отряда. Похоже, что, не желая упускать случая поучаствовать в столь азартной погоне и осаде, Стражи Ступеней поддались азарту и покинули пост. Ни один правитель на Востоке никогда не мог добиться строгого, точного и беспрекословного выполнения подчиненными приказов командира. Никакие, даже самые жестокие, меры не могли довести армейскую дисциплину до подобающего нормальной западной армии уровня. Впрочем, вскоре Гордон увидел группу людей — дюжины полторы солдат, — спешным шагом направлявшихся к краю обрыва. Значит, Иван Конашевский приказал им срочно занять оборону на верхней площадке лестницы; о судьбе, уготованной казаком тем, кто покинул пост, можно было только догадываться.
Гордон окликнул курдов, мигом повернувших к нему свои грязные, бородатые лица. Сам он выглядел не хуже: голый по пояс, весь в запекшейся крови и пыли, в пятнах пороховой гари и со свежими шрамами на теле, ни дать ни взять — предводитель воинственного дикого племени.
— Гильзаи не пришли, — объявил он курдам. — Может быть, они совсем не придут, может быть — лишь немного задерживаются. Нам это, в общем-то, уже безразлично. Вот-вот Конашевский пошлет своих головорезов на штурм под прикрытием большого деревянного навеса. Дверь они вышибут тараном — это не займет у них и нескольких минут. А потом… потом мы успеем убить нескольких нападающих на лестнице, прежде чем умереть.
— На все воля Аллаха! — кивнули курды, явно выражая спокойную готовность принять судьбу такой, какой она им явится. — По крайней мере, умрем мы в бою и наверняка еще унесем с собой на тот свет немало душ своих противников.
Курды оскалились, как голодные волки, и перехватили затворы винтовок.
Со всех крыш и окон град пуль посыпался на башню. Осажденные наконец увидели через щели в бойницах катящуюся по двору осадную машину. Это было массивное сооружение из толстых брусьев и бревен, укрытое бронзовыми и латунными щитами, водруженное на большие колеса от воловьих упряжек. В центре переднего щита было оставлено круглое отверстие, из которого высовывался заостренный конец толстого бревна, обитый листовым железом. Не менее пятидесяти человек могли спрятаться за этим укрытием от огня и спокойно делать свое дело: придвинув навес к башне, выбивать подвешенным на цепях к раме тараном ее единственную дверь.
Подъехав к стене сада, навес остановился. В дело пошли кувалды, ломы и кирки — шализарцы сноровисто и азартно взялись за разрушение преграды.
Весь этот шум разбудил Азизу, которая протерла глаза и вдруг зарыдала и бросилась к Гордону, ища у него поддержки и утешения. Но ему нечем было успокоить девушку. Пара ободряющих фраз, ласковое поглаживание по голове — все это не могло скрыть от нее их истинного, совершенно безнадежного положения. Единственное, что реально моги собирался сделать для нее Гордон, — это встать между нею и противником во время последнего боя, выиграв для нее несколько лишних секунд жизни, и приберечь для нее последнюю спасительную пулю, чтобы избавить девушку от мучительной смерти под ножами и щипцами палачей.
Чувствуя и понимая безнадежность их положения, Азиза села на пол в центре комнаты и, обхватив голову руками, тихо заплакала. Гордон подошел к ней, обнял ее за плечи, и девушка затихла, словно спокойствие и решимость Аль-Борака передались ей.
— Стена вот-вот рухнет, — сообщил Гордону один из курдов. — Сейчас пыль развеется, и мы сможем разглядеть тех, кто начнет разбирать завал. По крайней мере, можно будет подстрелить кое-кого из них и задержать продвижение тарана к башне. А потом…
— Тихо! — оборвал его Гордон. — Слышите?! Все замерли — и те, кто в башне и те, кто готовился ее штурмовать. Азиза даже вскрикнула, услыхав в наступившей тишине грохот другой, далекой перестрелки к северу от города. В эти минуты все винтовки в Шализаре замолчали и покачнулись во вздрогнувших от неожиданности руках тех, кто держал оружие. Да, на северной оконечности плато, у самого выхода со Ступеней, шел бой.
Глава девятая: ПОЛЯ, ЗАЛИТЫЕ КРОВЬЮ
Гордон метнулся к бойнице, расположенной на северной стороне башни, и приоткрыл козырек. Изо всех сил он вглядывался в серые предрассветные сумерки, стараясь разобраться в том, что происходит на дальней оконечности плато. Небольшая группа вооруженных людей — меньше десятка человек — поспешно отступала к городу, отстреливаясь на бегу. А позади них, из-за валунов, окружающих выход с лестницы на плато, маячили в полумраке другие фигуры — в неизмеримо большем количестве.
Как бы далеко ни находились наступавшие и как бы плоха ни была видимость, Гордону все же удалось разглядеть, как первая их шеренга синхронно вскинула винтовки и выстрелила залпом. Взметнулось облако порохового дыма, чуть с запозданием донесся громовой раскат залпа, и все отступавшие попадали на землю — кто убитый, кто раненный, а кто и просто перепутанный до смерти. Затем до замершего в непонимании Шализара донесся многоголосый боевой клич.
— Бабер-хан! — воодушевленно воскликнул Гордон.
Опять небрежность Стражей Ступеней обернулась для них тяжелыми последствиями. Гильзаи успели подняться по неохраняемой лестнице как раз вовремя, чтобы перестрелять посланных на замену дезертирам часовых. Когда число поднявшихся на плато воинов перевалило за полсотни, Гордон забеспокоился. Все новые и новые шеренги гильзаи расходились по плато в обе стороны от лестницы. Вот их уже человек сто, вот — почти двести. Когда же на плато оказалось больше трехсот вооруженных кхорских солдат, Гордон был вынужден признаться себе в том, что Лал Сингх, по всей видимости, не смог передать им новый план атаки. Он живо представил себе сцену, разыгравшуюся в каньоне в тот момент, когда Бабер-хан и его всадники подошли к условленному месту и не обнаружили там Аль-Борака. Гневная вспышка эмоций со стороны Яр Али-хана и молчаливое, но весьма красноречивое согласие Бабер-хана бросили горцев на немедленный, фактически не подготовленный штурм лестницы, ведущей на плато. Пойти в бой, начать штурм, почти ничего не зная ни о противнике, ни о его крепости — если не считать уверенности в том, что противник захватил в плен или даже убил одного из лучших друзей племени! Конечно, это в характере мятежного Бабер-хана и его подданных! Благородство, граничащее с безумием, вполне вписывалось в знакомые Гордону схемы поведения диких афганских племен. О судьбе же Лала Сингха ему оставалось лишь догадываться.
