Св. Григорий в своей благодарственной речи Оригену ясно говорит, что по совету своего учителя в юридических науках он предполагал закончить свои занятия римским правом в юридической школе Вирита или даже в Риме, но своего намерения не привел в исполнение и остался в Кесарии Палестинской, откуда отправился прямо на родину. Однако, Иероним категорически утверждает, что Феодор, который потом был назван Григорием, епископ понтийского города Неокесарии, будучи еще очень молодым, для изучения греческих и латинских наук отправился из Каппадокии в Вирит, а оттуда в Кесарию Палестинскую, взяв с собою брата своего Афинодора“ [258]. Иеронима пересказывает Свида [259], который пользовался греческим переводом сочинения блаж. Иеронима. Историк Сократ еще более уклоняется от свидетельства св. Григория: он пишет [260], что Григорий Неокесарийский, вышедши из афинских училищ, изучал законы в Вирите, но узнав, что в Кесарии Ориген истолковывает Св. Писание, немедленно отправился в Кесарию; слушая здесь высокое изъяснение Свящ. Писания. Григорий распрощался с римскими законами и уже не отходил от Оригена.
Ввиду явного противоречия этих сообщений о путешествии и занятиях св. Григория в Вирите и даже в Афинах с определенным изложением течения своей жизни и обучения самим св. Григорием, нет нужды и останавливаться на разборе их, — источник их, несомненно, заключается в неправильном понимании речи Григория (у блаж. Иеронима) и явных прикрасах, не считающихся с историческими фактами (у Сократа). Однако И. Дрэзеке находит возможным использовать эти сообщения для своего предположения о действительной связи св. Григория с Виритом [261]. Он находит вероятным и вполне понятным, что Григорий во время своего пятилетнего пребывания в Кесарии неоднократно находил досуг и по морскому пути скорые и удобные способы посетить город, на который ему указывал за несколько лет перед тем его учитель, советовавший отправиться в Вирит для дальнейшего усовершенствования в юридических познаниях; конечно, он оставался в Вирите недолго, но он имел достаточно возможности, как это естественно для столь преданного науке юноши, познакомиться с тамошними учителями. Для этого предположения И. Дрэзеке находит основание и в самой благодарственной речи св. Григория: здесь он говорит о современных философах, о которых он или лично узнал, или слышал от других (§ 127), — эти философы, о которых он сам узнал, должны быть философы, которых он слышал в другом месте. По соображению всех обстоятельств, это может быть только Вирит. Но такое предположение И. Дрэзеке и остается только предположением, ни на чем не основанном, так как философов св. Григорий мог знать и в Неокесарии, и в Кесарии Палестинской, а о поездках его в Вирит, кроме явно неверных сообщений Иеронима и Сократа, нет достоверных известий, — главное же: сам св. Григорий не упоминает об этом, хотя по роду речи, после указания на неисполнение первоначального намерения о путешествии в этот город, он имел все основания сказать о знакомстве с ним и с тамошними учеными. Кроме того, Иероним и Сократ ставят Вирит до Кесарии Палестинской.
Св. Григорий возвратился в родную Неокесарию совершенно иным человеком, чем каким он выезжал из нее несколько лет назад. Тогда, воспитанный в языческой обстановке и получивший образование в современном ему духе, он не помышлял даже, о возможности радикальной перемены в его духовной жизни; теперь он чрез философию приведен был к познанию христианской истины. Может быть, в Кесарии Палестинской он принял и самое крещение, — о месте и времени совершения этого священного и важного в жизни св. Григория акта в древних известиях мы не находим никаких указаний. В отеческий дом св. Григорий явился возрожденным. Ho, как показывает конец его благодарственной речи, он в это время еще имел намерение окунуться в водоворот общественной жизни и уже мысленно представлял себе всю противоположность ее суеты тихой и безмятежной жизни в Кесарии Палестинской. Ориген слушал эти предположения, слушал и собственное изложение св. Григорием своего мировоззрения, которому он дал широкое место в своей речи, и в душу его, вероятно, закрадывалась тревога относительно будущности его даровитого ученика. Правда, он уходил от своего учителя с твердым намерением сохранить посеянные им семена христианского учения и принести плоды (§ 202); но уже здесь сам св. Григорий опасался, что они будут несовершенные, а какие посильны при его гражданских занятиях. Кроме того, Ориген, очевидно, принимал во внимание и пылкость натуры своего ученика, а также и еще недостаточно глубокое проникновение его в сущность христианского учения: в нем остался господствующим тот философский интерес, который послужил основой для воздействия на него Оригена, но, с другой стороны, даже во время разлуки выражался еще в односторонней оценке христианства — только с философской точки зрения, преимущественно как καλή φιλοσοφία, — богословское учение, преподанное ему Оригеном, еще не сделалось его самостоятельным убеждением. Все это, вместе взятое, заставляло Оригена опасаться, чтобы его ученик, на которого он возлагал большие надежды, не увлекся окончательно общественной деятельностью, или, что еще хуже, чтобы не стал на путь „эллинской изобретательности“и не пошел по пути еретических измышлений. Волнуемый такими опасениями, а может быть и имея какие-нибудь известия об энергичной общественной деятельности св. Григория, он вероятно, в сравнительно непродолжительном времени, после разлуки, посылает ученику письмо, в котором убеждает принести все свое дарование и знания на служение христианству и заняться внимательным изучением Свящ. Писания, молитвенно испросив у Бога постижения сокрытых от многих его мыслей.
Со времени возвращения св. Григория в Неокесарию мы лишаемся для изображения его дальнейшей жизни такого ценного руководства, каким доселе для нас была благодарственная речь св. Григория. Сведения о последующей его жизни и деятельности заключаются в похвальном слове св. Григория Нисского, которое, хотя и имеет историческую ценность, но, как сказано было, не отличается историческою отчетливостью и обстоятельностью. На отсутствие такой определенности в известиях мы наталкиваемся в решении первого же естественно представляющегося вопроса, именно о том, какое поприще жизни избрал св. Григорий по возвращении в Неокесарию. Обычно утверждают, что св. Григорий первоначально посвятил себя юридической деятельности; но должно сказать, что это утверждение основывается исключительно на тех намерениях, какие высказал св. Григорий в благодарственной речи, и не имеет для себя оснований в источниках.
Григорий Нисский пишет, что в своем отечестве, св. Григорий, когда весь народ обратил на него свое внимание, и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности получить какой-нибудь плод долговременных трудов своих, зная, с чего должны начинать проповедывать истинную философию тщательно усвоившие ее, чтобы не уязвить души своей страстию любочестия, выказывает свою мудрость молчанием, показывая находящееся в нем сокровище делом, а не словами: удалившись от шума площадей и от всей вообще городской жизни, в уединении пребывал сам с собою и через себя с Богом, мало заботясь о всем мире и делах его, не любопытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут общественные дела, но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели [262]. Сирийское житие (§ 2) [263] также изображает его отшельником, который находил радость свою в пустыне гор: душа его всецело предавалась этой блаженной радости и стремилась к совершенному образу жизни, и слава о нем распространялась во многих городах. Мы не имеем оснований не доверять этим сообщениям, так как наклонность Григория к отчуждению от мира ясно обнаружилась уже в благодарственной речи его Оригену. Горы Понта представляли удобное место для уединения. В окрестностях Неокесарии впоследствии подвизались и св. Василий Вел. с Григорием Богословом, находя это место по пустынному безмолвию удобным для любомудрия. Но эти известия говорят собственно 0 позднейшей стадии духовного развития св. Григория, не определяя, каким образом он пришел к отречению от своих намерений посвятить себя общественной деятельности, хотя и заключавших в себе уже необходимые данные для изображенного у Григория Нисского и в сирийском житии направления его жизни. Поэтому психологически последовательно, хотя, — повторяем, — для это нет положительных известий, допускать, что св. Григорий по возвращении на родину занялся и домашними делами и выступил на юридическом поприще, но не мог отдаться практической деятельности безраздельно: слишком сильно овладело им то настроение, которое господствовало в школе Оригена и которое он так ярко изобразил в своей речи, — оно влекло его к иным идеалам, к иному служению. Письмо Оригена должно было произвести на него сильное впечатление: оно оживило в нем образ „истинного отца, “все его наставления, всю обстановку жизни в Кесарии Палестинской, — и суета жизни общественной должна была выступить пред ним во всей своей неприглядности. Так, можно думать, сложилось у св. Григория решение „удалиться от шума площадей и от всей городской жизни и в уединении пребывать с собою и чрез себя с Богом“.
