Повздыхав чуток от огорчения, Коробейников нехотя свернул в переулок. Это было плохое решение, но возвращаться назад не хотелось — дурная примета да и далековато. Теперь его путь лежал по самым опасным местам Москвы, где не проходило и суток, чтобы кого-нибудь не ограбили. Но самое главное: Трифон очень удивился бы, вернись он к тому месту, где застрял воз.
Едва купец скрылся за поворотом, как мужичок враз «протрезвел». Он коротко свистнул, и откуда-то появились четверо здоровил, которые мигом перекрыли возом и бревнами тот самый переулок, куда направился Коробейников. И опять разбитной мужичок начал валять Ваньку, изображая отчаяние и жалуясь на свое невезение. Таким образом он завернул нескольких конных и две колымаги, намеревавшиеся ехать по переулку.
Тем временем сумрачный купец ехал в большой тревоге. Какое-то чувство предупреждало его о грядущей опасности, и он терялся, не зная, откуда ее ждать. Трифон уже сто раз пожалел, что свернул в этот кривоколенный переулок, где не оказалось даже мостков. «Слава богу, — думал он, — что земля мерзлая. Иначе тут можно утонуть в грязи».
А темень сгущалась. Мимо проплывали черные заборы, нередко покосившиеся, приземистые лачуги и конные дворы; слышались пьяные выкрики и брань, где-то дрались мужики и трещали плетни, из которых выламывали колья. На одном из подворий пьяный муж гонял жену и она вопила, как резаная. Воздух был насыщен запахами конского навоза, прокисшей бражки, гниющих кож и еще чего-то, совершенно отвратительного.
Напали на Трифона внезапно. Татей словно родили черные заборы, от которых они отделились и набросились на купца.
В мгновение ока его стащили с коня, и проворные руки, привычные к воровскому делу, начали шарить за пазухой, снимать одежду и сапоги. Коробейников был крепким мужчиной и мог за себя постоять, но нож у него отняли сразу, а другого оружия он не имел, да и разбойники оказались силушкой не обижены.
Неожиданно что-то изменилось. Трифон, который лежал, уткнувшись лицом в грязный снег, почувствовал, как татя, сидевшего у него на спине, будто ветром сдуло. Послышался удар, а затем крик боли… и еще один крик, закончившийся предсмертным стоном. Почувствовав, что свободен, купец вскочил на ноги с намерением дать деру (звать на помощь в таких местах бесполезно), но тут же остановился.
Двое разбойников лежали на земле, а третий во всю прыть мчался по переулку; вскоре его поглотила темнота. Похоже, разбойники были убиты, потому что при скудном свете догоравшего дня виднелись казавшиеся черными лужи крови. Над татями стоял молодой парень и вытирал об их одежды окровавленную саблю. При этом он бормотал, не обращая внимания на Трифона:
— Вот псы… Такой клинок испоганил в подлой крови.
— Т-ты… ты к-кто? — запинаясь, спросил купец.
— Жив? — вместо прямого ответа спросил парень и улыбнулся.
Улыбка у него вышла широкой и сердечной, и Трифон сразу почувствовал облегчение. Напряжение мгновенно спало, и он проникновенно сказал:
— Премного благодарен! Я твой должник. Проси, что хошь.
Коробейников пошарил за поясом, где обычно находился у него кошель с деньгами, и огорченно покривился — он исчез. Впрочем, убыток небольшой, подумал он почти весело; после лошадиных торгов и оплаты приказчикам за их труды у него оставалось рублей десять, может, чуть больше. Жизнь куда как дороже.
— Хочу, чтобы ты не застудился, — продолжая скалиться, сказал парень. — Оденься и обуйся, господин хороший. Иначе замерзнешь… али заболеешь.
Только при этих словах своего спасителя купец вспомнил, что стоит на снегу в одних чулках и без кафтана; и сапоги, и шапка, и кафтан валялись неподалеку, в сугробе под забором. Он быстро оделся и поймал коня; он отбежал недалеко, до соседних ворот, где нашел клок сена.
— Как тебя зовут? — спросил Трифон.
— Ивашко я, Болотников, Исаев сын, — охотно ответил парень.
— Так как же я смогу тебя, Ивашко, отблагодарить за свое спасение? Нехорошо будет, если окажусь неблагодарным человеком, это грех.
— А ты кто?
— Я купец, «гость», — гордо подбоченившись, ответил Коробейников.
— О, мое почтение… — Парень поклонился. — Что ж, ежели у тебя есть такие добрые намерения, возьми к себе на службу.
Трифон насторожился — уж не гуляка ли этот парень, промотавший отцовское наследство? Таких молодцев и на пушечный выстрел нельзя подпускать к торговым делам.
— А из каких краев будешь? — спросил купец. — Пошто просишься в услужение? Али своего двора нет?
— Нету. Воевал я… был ранен, а когда вернулся домой, то нашел лишь пепелище. Крымчаки пожгли. Отца и мать убили, брательника в полон увели. Вот и остался я гол как сокол, без гнезда родного и безо всякой надежды. Не возьмешь в услужение, запишусь в стрельцы. А куда денешься?
— Ну, коли так… — Коробейников задумчиво пожевал ус; с виду парень будто бы грамотный, и храбрости ему не занимать; нужно подумать. — Вот что, приходи завтра… — Он обрисовал, где находится его дом. — Сразу после заутренней. Потолкуем обстоятельней. Придешь?
— А то как же! — обрадовался Ивашко. — Обязательно приду.
— Что ж, прощевай, добрый человек. Поеду я.
— Погодь! — воскликнул Ивашко. — Возьми мою саблю. Мало ли что еще может приключиться по пути.
— А ты как?
— Не волнуйся… — Парень снова широко улыбнулся. — Я бегаю хорошо. И засапожник у меня востро отточен.
На том они и расстались. Подождав, пока купец отъедет на приличное расстояние, Ивашко легонько пнул носком сапога одного из «мертвецов».
— Вставайте, лежебоки, — сказал он и рассмеялся. — Вы прям как скоморохи. Картину изобразили, даже я поверил, что все заправдошно.
— Зипун вот кровью изгваздал… — ворчал Неупокой, вытаскивая из-за пазухи проколотый острием Ивашкиной сабли бычий пузырь, который был наполнен свиной кровью. — Ты махнул сабелькой, а у меня душа в пятки ушла, думал, конец мне. Ан, нет, попал точно.
— А меня по горлу полоснул — и ничего, я не испужался, — весело доложил Верига, снимая с шеи разрезанную саблей толстую свиную кишку, в которой тоже находилась кровь. — Не успел… гы-гы-гы… — заржал он облегченно.
— Где Потапко? — спросил атаман. — Он отобрал у купца кошель с деньгой.
— А вот он я! — воскликнул Потапко и затряс перед его носом кошельком Трифона; послышался мелодичный звон монет. — Четырнадцать рубликов!
— Когда посчитать успел? — удивился и одновременно обрадовался Неупокой — «улов» оказался выше всяких ожиданий и надежд; а если учесть приплату со стороны Ивашки за услугу, то татьба сегодня и вовсе удалась на славу.
