Читаем без скачивания Родник пробивает камни - Иван Лазутин

Каретников поблагодарил инспектора за прием и за совет, встал и крепко пожал руку уже немолодой, но все еще привлекательной, а некогда, как видно, даже красивой женщине.

— Я даже не спросил вашего имени и отчества.

— Меня зовут Надежда Сергеевна. Я курирую инвалидов войны.

— Позволите вам позвонить, если мне понадобится какой-нибудь совет? Даже не обязательно по этому делу. Вообще по делам пенсионным.

— Пожалуйста! — Инспектор записала на лощеном квадратике бумажки свой телефон, фамилию, имя и отчество.

«Есть же на свете красивые женщины и красивые души», — подумал Петр Егорович, глядя, как проворно бегают по белому квадратику бумаги гибкие, длинные пальцы Надежды Сергеевны.

— А кто этими вопросами занимается в горсобесе?

Надежда Сергеевна как-то кисловато улыбнулась, вздохнула, но сразу ничего не ответила.

— Хочу пройти и туда.

— Пожалуйста. — На новом квадратике Надежда Сергеевна записала номер телефона и протянула бумажку Петру Егоровичу. — Олег Анатольевич Шабашкин. У него вы не найдете поддержки. Только это, Петр Егорович, между нами. — Словно проговорившись в чем-то ей недозволенном и очень важном, она просительно посмотрела на Каретникова. — Прошу вас.

Из райсобеса Каретников вышел с твердым решением на этом не останавливаться, и это его намерение было словно благословлено по-женски нежным и по-человечески дружеским взглядом Надежды Сергеевны, которая на прощанье пожелала ему удачи.

По горячему серому асфальту белой поземкой струисто стелился тополиный пух. Из высоких труб ТЭЦ белыми колышущимися столбами поднимался не то пар, не то дым. Откуда-то со стороны Шаболовки доносился лязг трамвая.

«Нет, как депутату, мне не с руки сразу подниматься на самые высокие инстанции. Выдержим субординацию. «Правду» оставим на последний, на крайний случай, когда все ступени пониже и помельче будут уже позади. Вначале горсобес… Без горсобеса обращаться в министерство нельзя. Пойдем, как и полагается нынче, по инстанциям».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Запахнувшись в яркий бухарский халат, Кораблинов ходил по гостиной. Время от времени посматривал на массивные старинные часы в бронзовой оправе, стоявшие на серой мраморной плите, вмурованной в остов декоративного камина. Ждать еще полтора часа. Девяносто длинных, томительных минут. «Откуда она взялась?.. Как солнышко, как утренняя зорька… Даже немножко страшно: а что, если все это кончится такой горечью и болью, что в душе не останется ничего, кроме пустоты и отчаяния?..» Сергей Стратонович вошел в кабинет и остановился перед большой фотографией, с которой на него смотрел матрос Рудый.

И он вспомнил сегодняшний телефонный разговор со Светланой. В голосе ее дрожали нежные нотка искреннего чувства преклонения перед его талантом. «Постой! Что же она говорила? Ах, да, вспомнил… Начала с извинений, что с таким опозданием просмотрела фильм, который когда-то гремел на всю страну». С каким восторгом она рассказывала о своем впечатлении от кинокартины «Зори Октября», в которой Сергей Кораблинов играл главную роль революционера Рудого.

Хорошо, что в Москве есть кинотеатр Повторного фильма, который нет-нет да в большой книге историй советского кинематографа отбросит страниц тридцать назад и помянет добрую старину, когда начинал Сергей Стратонович.

Да, матрос Рудый был его первой большой ролью. Собственно, она-то и принесла Кораблинову настоящий успех. Тогда ему было двадцать семь лет. Молодой, неутомимый, он не знал, что такое гипертония и одышка… К тому же был холост. «Холост» — короткое слово, а какая бездонная, необъятная свобода таится в этом слове, настоящую цену которому знают только женатые люди. Сколько писем, записок получал он тогда от девушек и молодых женщин! Да, когда-то и его любили. А сейчас? Одни искренне чтут, другие боятся и подхалимничают.

Сергей Стратонович подошел к зеркалу и увидел в нем старого, почти совсем седого человека. «Неужели это ты, Кораблинов?..» Отошел прочь. «Если б хоть сотую долю этой официальщины, уважения и казенного почтения переплавить в любовь!.. В настоящую, земную, человеческую любовь, какой женщина любит мужчину. Любит со всеми его достоинствами и недостатками».

Кораблинов остановился посреди комнаты. Заложив за спину руки, он долго смотрел на хрустальные сосульки и почему-то вспомнил океанскую медузу на песчаном солнечном берегу. Это было в прошлом году. Такие же переливы цветов, как в хрустале, были в студенистой медузе. «Так что же она сказала насчет Рудого? Ах, да… Это ее идеал настоящего человека… Смелый, умный, честный… Да, да, да… А впрочем, — Кораблинов встрепенулся всем своим большим телом и снова вскинул голову, словно к чему-то прислушиваясь, — впрочем, что я скулю, как щенок, которому отдавили лапу? Чего хандрить? Пятьдесят девять — это еще не догорели свечи. Это еще зенит, как любит говорить патриарх русской сцены Мотовилов. Я еще… Нет, врешь, не возьмешь! Мы еще повоюем на этом грешном глобусе».

Из кухни доносился стук ножа по деревянной доске и сочный хруст разрезаемой капусты. Сергей Стратонович болезненно поморщился, покачал головой и отошел от фотографии. Прошел в ванную комнату и закрыл за собой дверь, чтоб не слышать эти раздражающие кухонные стуки, хрусты и вечные нотации жены, к которым безобидная домработница Настенька привыкла, как привыкают к тиканью стенных ходиков — даже перестают обращать на них внимание.

Часы на мраморной плите с печальным церковным боем пробили семь раз. Свидание назначено на восемь. Полчаса на сборы, полчаса на то, чтоб не торопясь купить в цветочном киоске цветов и вернуться в скверик перед своим домом. Он назначил это место для встречи сам. Высотный дом, просторная магистраль Садового кольца всегда будили в нем широкие, свободные мысли, молодили… На окна квартиры были спущены жалюзи. К тому же всегда занятая делами Серафима Ивановна не имела привычки глазеть в окна.

Так тщательно Сергей Стратонович не брился уже давно. Прикладывая горячее — почти из кипятка — полотенце к морщинистым, с рубчатыми складками, щекам, он усиленно растирал кожу, хлопал пальцами по скулам, пытаясь хоть немного разутюжить густую паутину морщин у глаз.

Кончив с бритьем, надел свой любимый, с сиреневым оттенком, коричневый костюм. Узкие брюки, скошенные плечи пиджака, по-юношески завязанный темно-вишневый галстук точно сбросили с плеч Кораблинова добрый десяток неизвестно когда и откуда набежавших лет.

— Чего это ты так расфрантился? Можно подумать, что на свидание собрался. — Серафима Ивановна с шумом прошла мимо ванной, держа в руках медный таз с розовато пенящимся вареньем.

Как бы отшучиваясь, Кораблинов в тон жене ответил нараспев:

— Да, да, Симочка, на нежное, любовное свидание. — И, чувствуя, что не до конца доиграл шутку, громко, так, чтоб слышала Серафима Ивановна добавил: — С юной распрекрасной Дианой — Варлампием Провоторовым.

В эту минуту Сергей Стратонович был рад, что жена последнюю неделю помешалась на варенье. Главное теперь состояло в том, чтобы незаметно, без наказов и напутствий, выйти из дому, а там, возвратившись, он сумеет сказать, где был и что делал. Улучив момент, когда жена снова вернулась на кухню и, мешая свой густой бас со звоном кастрюль, забыла о нем, он, мягко приседая, на цыпочках прошел по коридору. Беззвучно открыл дверь и, поспешно закрыв ее, вызвал лифт. Он пришел быстро, — очевидно, был на соседнем верхнем этаже. Просторный вестибюль обдал каменной прохладой.

Волновался как юноша перед первым свиданием. А время тянулось медленно, как волы в гору. Чтобы скоротать оставшиеся минуты, Кораблинов прошелся до планетария, потом вернулся назад. У зоопарка купил три розы и по гранитным ступеням поднялся в молоденький скверик перед высотным домом.

«Не смешон ли ты, Кораблинов?.. Что ты затеял?..» — эти мысли, как липкая, неотвязчивая паутина, цеплялись одна за другую, путали. И чем меньше оставалось времени до назначенного часа свидания, тем сильнее захлестывали приливы давно забытого юношеского трепета. Вот наконец минутная стрелка поднялась вертикально и, кажется, замерла на одном месте.

Кораблинов крепко сжал в руке колючие стебельки роз, завернутые в целлофан, остановился у скамейки, крайней от входа в скверик со стороны площади. Отделившийся от бутона розы слегка поблекший, почти прозрачный лепесток вяло перевернулся в воздухе и упал на лакированный носок черного ботинка, Сергей Стратонович хотел поднять лепесток, но раздумал. Не решился нагнуться. При его высоком росте почти никто не замечает просвечивающую сквозь реденькую пелену седых волос лысину на макушке. А если нагнуться… Нет, нагибаться ему нельзя. С минуты на минуту должна прийти Светлана.

Заглядывая в лица прохожих, он временами испытывал сковывающую его неловкость: пожилой человек, известный в стране актер, ведущий кинорежиссер, отец семейства и дважды дед… пришел на свидание с девчонкой. Но здесь же успокаивал себя тем, что вышел не на интимное свидание, а на встречу с поклонницей его таланта. А талант без поклонения как камин без дров — холоден, не греет. Пусть это звучит банально, пусть этот афоризм затаскан в альбомах провинциальных статистов, но артисту как воздух нужны аплодисменты, ему нужны любовь и восхищение толпы… И в этом желании славы, поклонения есть какая-то возрастающая пагубная прогрессия, ненасытная алчность: чем больше славы, тем больше ее хочется.