Читаем без скачивания Дегустатор - Мастер Чэнь

До этого, наверное, соседи считали меня в некотором роде нелюдем, точнее нелюдем-меломаном. Теперь у меня появился шанс быть зачисленным в нормальные люди. Потому что орали мы не слабо:

У жныпа рижу деньги, The La WeeАры, цари и му… ну жнытим пачиНо что-то коеры царь пезлю пфиИ что-то коеры царь Пизудачи

Парампампам параду емсяНас в OEM векуКрасавице ИкукуЩа сливом УГ линкуПока пока поканчиваяПерь! Ямина шляпох! Суть пяни раз шип нём!Мерсибо Ку!

Перед припевом Борис, дожевывая то, что оставалось, зашел мне за плечи, попытался прочитать это безобразие и наверняка пожалел, что он болгарин и не понимает вообще ничего из происходящего.

— Кто такая красавица Икуку? — деловито спросил он, когда мы смолкли.

— Это… это — я! — выговорила Алина.

И еще помню — когда неизбежное, наконец, пришло. Не в тот вечер, который с Борисом, позже. Каждый год остается безумная надежда, что этого не произойдет. Но потом ты подходишь к окну…

— Мы же не выйдем отсюда, — с любопытством сказала Алина, глядя в ночь. — По колено. А твоей машины и вообще будто не было, она же белая.

— А что, надо выходить? — поинтересовался я.

— Мм, — задумалась она.

У фонаря вихрился белым огнем конус летящего снега. Машины под окном превратились в горбатые торты, покрытые сахарной глазурью.

— Поедем на санках кататься, — пригласил ее я. — А лучше даже… Ну-ка пошли.

— Ненавижу зиму… И что мне надеть? Сапоги до бедра? У меня их нет.

— Ничего. Ты будешь в машине. У меня там тепло.

— Что значит — ничего?

— Молодец, правильная идея. Ничего. Кататься по снегу с абсолютно голой женщиной — это же счастье.

Алина начала нехорошо улыбаться, опуская углы рта вниз. Я не мешал ходу ее мыслей.

Из подъезда она вышла, придерживая у горла пушистую шубу из какого-то неизвестного животного. И сразу же нырнула в откопанную мной из-под шапки снега «Нексию».

Из-под колес раздался отчетливый мокрый скрип; я вырулил на молчащую и полностью безлюдную Трифоновскую.

— Счастье — вот оно, — раздался ее голос рядом со мной. Алина распахнула шубу.

Я плавно затормозил.

— Но штаны! — возмутился я после долгой и радостной паузы.

— С голыми коленками и босиком по снегу не пойду, фашистская сволочь. Будь рад тому, что есть. И держи руль.

Что ж, начали.

Я не только держал руль. Я проделывал с ним множество интересных штук.

— Мы катаемся на лодке! — кричала Алина. — На скоростном катере!

— А тут, под снегом, есть трамвайные рельсы!.. И никто об этом не знает, а мы по ним — вот так, скользим, вправо, влево… И теперь держись — раз-два.

— Ты совсем не в себе?

— Не надо бояться заноса, занос — твой друг, с ним весело. Поехали обратно, а потом к Суворову на площадь.

Не помню, который был час ночи. Время, когда нормальный человек не выведет машину под снегопад никогда. Мы ехали по безупречно белой дороге, по вымершему городу, под крышей из сахарных ветвей и провисших ватных проводов.

— Дай отдохнуть, — вздохнула она, наконец. — Почему я не боюсь?

— Потому что уже стоят шипы. И потому что это пошлятина — поехать кататься с девочками на белом «Мерседесе» и разбить его о ближайший столб. Я не разобью.

— Разведшкола, товарищ майор? Спецкурс экстремального вождения?

— Я не был в разведшколе. Но когда-то… в те самые веселые годы… помнишь, я говорил про свой «жигуль», не к ночи будь помянут? Пришла зима, и у меня не было денег на шипованную резину. Ой, как я тогда всему научился. И тому, что может руль. И вот эта рукояточка — раз-раз.

— Ни-ни-ни! Мягче, мягче… Я уверена, что ты и «жигуль» вел так, будто это был «Мерседес». Ты человек устрашающей компетентности. Ну, перестань, поехали нормально. Где у тебя какая-нибудь оперная кассета?

— Забыл, черт… А тогда — поехали под стихи. Читать полагается по-настоящему, с завыванием!

Зима подбирается тихо к леску оробелому,И к водам немым, и к посланию, в них заключенному,И все, что до этого было написано черным по белому,Вот-вот декабрем будет здесь переписано белым по черному.

— Уже переписано, — сказала Алина. — Это ведь не твои? Было бы слишком для одного человека. Хотя я не удивилась бы…

— Нет, не мои. Всего лишь мне посвященные.

— Ого, поэты тебе посвящают стихи?

— Один… Один поэт и один стих. Но подожди, я только начал завывать. И-и-и — раз!

Плавный ход машины боком по снежным завалам…

Бессмысленный лист зацепился за ветку подобьем брелока,Но ключ от небесной калитки — в крапиве у церкви,И сникший простор, что лежит в неудобной берлоге,Пред новой реальностью ждет неизбежной уценки.

— Хорошо завываешь! — раздается голос справа.

— Да-да, а сейчас будет про птичек…

Ворону спугнешь — и вся стая уносится в пропасть,Как черные хлопья распавшегося мирозданьяПод сонным Ногинском,Но это уже не Московская область —Височная область, твоя пограничная область сознанья.

— Твой друг, поэт, пишет гекзаметры или что это такое?

— Он вообще жжот!

Плавный рывок руля, зигзаг по всей дороге, снежный скрип, поворот.

Есть выбор такой — подчиниться, как зомби, дорожному знакуИ двигаться к лету, когда выгорает глазная сетчатка,Но только пока снег не тронул земную изнанку, —Ступай не ступай — не оставишь на ней отпечатка.

— А мы уже, уже оставили, и еще какой!

— Тихо, сейчас главное:

Поэтому лучше ковать себе имя в ледовой стране И выбелить осень, что в сгнивших растениях скисла, Где холод предзимья твердеет внутри и вовне И не оставляет пространства для прежнего смысла.

— Ковать себе имя в ледовой стране? Какой молодец, твой поэт. Ради одной такой строчки… Эй, посвяти мне что-нибудь в своем журнале.

И, понятно, она опять чуть не зажала себе рот руками — а я, привыкший к этим неловкостям и оплошностям, и сам уже умело заполнял такие паузы мгновенно рождавшейся болтовней. Она же не виновата, что иногда железные скобки, держащие ее вместе, слабеют.

Мокрый снег вообще-то пахнет — влагой или арбузом? Нет, это не запах, это фон, на нем отчетливо воспринимается бензин.

За все это время нам, к счастью, так никто и не встретился. Ни машин, ни людей. С криками на два голоса «зима, ты сдохнешь, а мы останемся!» я плавно подвел гордую своим подвигом «Нексию» к единственному в рядочке почти не занесенному снегом черному прямоугольнику — то есть туда, откуда ее и вывел, — и торжественно заглушил мотор.

Ни одного человека во дворе, ни одного следа — только наши, уже исчезающие под белым пухом.

Перед подъездом Алина забежала вперед и, деликатно повернувшись спиной к двум-трем еще горящим окнам, распахнула шубу:

— Ты этого хотел? Вот.

И, уже на лестнице, по которой мы топали, оставляя снежные следы:

— Как хорошо, что у нас это было.

16. Между петухом и красной собакой

Она нашла себе работу очень быстро, эта Ядвига Слюбовска, дебютировав в новой газете:

«Традиционный предновогодний прием у суперолигарха Анвара Ибрагимова по количеству „форбсов“ на душу населения затмил все прежние рекорды (его же собственные). Для непосвященных напомню, что анваровские вечера проходят обычно где-то в географическом диапазоне между Монако и… в общем, на любимой нашей, оккупированной нами Лазурщине, где от отечественной элиты не продохнешь. Потому что встречать Новый год на заснеженных просторах родины — не просто моветон, это уже, пожалуй, и вызов…

…Столики ломились от олигархов: Игорь Штерн, Георгий Ванишвили, Григорий Поддубский… да все, в общем. Бодренько собрали миллион долларов для больных детей, послушали пока живого (и недешевого) Азнавура, обсудили грядущий суперджет Сухого, в котором будет много места — для русских размеров, плюс возможность поместить над головой здоровенный чемодан.

Ждали щекочущую все возможные нервные окончания Ирину Посконскую — и ведь она пришла, застав светских сплетников врасплох, да еще и абсолютно без охраны… Но тем временем на куда более камерной вечеринке верстах этак в ста от сбора гигантов — в Монако — разворачивалась куда более завораживающая сцена. Что это за пепельная тень движется по красному монакскому ковру пред светлый лик самого принца Альберта? Да это же замечательная Алина Каменева в платье непонятно от кого, но если Каменева — то от кого надо.

Зрители этой славной сцены, среди которых были режиссеры Юрий Бартенев-младший и Станислав Испольский, главный редактор Инга Оскольцева и депутат Госдумы Дмитрий Сказочкин, перетерли сцену между собой и нашли, что никогда госпожа Каменева не была так хороша. Да и как же ей быть плохой, если шла она под ручку со своим старым, привычным всем другом, — ну если уж в одном из прежних репортажей я назвала его просто „Ю“, то быть ему и дальше именно „Ю“.