Читаем без скачивания Фараон Эхнатон (без иллюстраций) - Георгий Гулиа

– Маленькая или большая гора?

– Она тянется с севера на юг. Здесь – два сехена от подножия к подножию. А с востока на запад – половина сехена.

– Гора небольшая, – говорит Кийа.

Фараон согласен: небольшая, можно сказать – горушка. Он кивает ей.

Маху вроде бы приходит в себя. Дар речи возвращается к нему. И он спешит – очень спешит! – сообщить фараону нечто важное.

– Твое величество, я получил сообщение: наши войска в Ретену отступают. Иные полки бежали… в беспорядке.

– Как это – бежали? – Кийа хмурит густые, жесткие брови.

– Назад бежали.

Его величество обращается к ней:

– Когда речь идет о войске, никогда не говорят: бежали вперед. Если даже воины наступают стремглав. Касаясь вражеских спин острием своих копий.

– Да, твое величество, это теперь я усвоила.

И ее пухлые – немного бесстыжие – губы сжимаются в узкую полоску…

«…Эта буйволица еще покажет себя. И мы помянем добрым словом суровую в соответственное время, но справедливую во все годы царицу нашу Нафтиту…»

«…Так ведет себя царица, которая процарствовала, по крайней мере, десять лет…»

«…Молодчина Кийа! С ними только так и надо обращаться. Слуги любят указующий перст хозяина. Слуги обожают царя, снесшего головы многочисленным подданным. Вот так, только так, дорогая Кийа – услада души моей, опора плоти моей, огонь, согревающий стынущую кровь мою!..»

Маху продолжал с воодушевлением, приходящим к царедворцам не сразу, но понемногу. Такое воодушевление исчезает не скоро. Следы его остаются на годы. Царедворец в этом случае быстро наживает на спине горб от многочисленных знаков преданности господину и полного раболепия.

– Твое величество – жизнь, здоровье, сила! – Небольшой наклон головы и в сторону Кийи. – На самом берегу моря – чуть повыше линии, если ее провести от Кодшу до берега, – наши воины тоже отошли…

– Не устояли под натиском врага?

– Боялись попасть в засаду.

– Хороши вояки!

– Твое величество, здесь пала тысяча воинов.

– Каким образом?

– Хетты наседали

– Как – уже и наседали?! Ты же сказал, что наши опасались засады.

–Засада сопутствовала наступлению врага. Один замысел его тесно переплетался с другим.

У фараона задергался подбородок:

– Маху, сколько раз предупреждал тебя изъясняться простым, ясным языком.

Маху подобострастно склонился.

– Сколько раз? – спрашиваю.

– Много раз.

– Да, именно много раз Я приказывал отбросить язык пыльных свитков. Посмотрите в окно, и вы увидите прекраснейшее из творений Атона – город его солнцеликости, великий Ахяти. Дворцы, построенные так, как никогда не строили их в Кеми: быстро – точно молния блеснула, красиво, будто солнце застыло на его стенах, волшебно, словно лунные лучи превращены в камни – белые молочные. Три года – и город Ахяти царственно смотрится в Хапи! Разве с помощью языка, подобного твоему, одолели бы мы постройку в столь сказочный срок? Тебя бы не поняли строители Ахяти, они засмеяли бы тебя и вместо дворцов и храмов соорудили бы что-нибудь несусветное.

– Твое величество, это истина! – говорит Кийа.

– Истина, истина! – подтверждает Пенту.

Маху вот-вот бросится наземь – где-то между его величеством и Кийей; даже не совсем понятно – перед кем? Еще мгновение, и он облобызает маленькие ноги стройной, горячей, как кусок солнца, женщины…

– Прости, великий владыка Кеми, – прохрипел Маху. – Прости!

Фараон махнул рукой. И, словно бы никого не замечая у себя под ногами, сказал Кийе:

– Не кажется ли тебе, что хетты слишком наглеют?

– Это так, – ответила Кийа.

– Видит светозарный Атон: я сознательно избегал столкновений с хеттами. Я отдал приказ не тревожить набегами Ретену. Я сказал Хоремхебу: с нашей стороны ничто не должно огорчать эфиопов. Ливийцам я протянул руку дружбы. Скажи мне: было все это или мне так кажется?

– Было!

– В таком случае не странно ли, что за всю покладистость платят мне неблагодарностью? – Фараон сохранял внешнее спокойствие, смешанное с торжественностью, словно перед ним стояли не двое – Пенту и Маху, но сотня царедворцев. – Мне понятна ярость жрецов Амона Я не доставил им никакой радости. Никакой! Я разрушил их бога, – куски летели в стороны! Священные камни стали наподобие бараньих рогов – теперь никакой силой их не выпрямишь. Стерто, стерто навсегда ненавистное имя!

Кийа слушала фараона благоговейно – будто впервые увидела его, словно пыталась запечатлеть его лик пред долгой разлукой

«…Она пойдет далеко, эта женщина Маху быстро сообразил, как и когда следует пасть наземь. Маху – человек умный. Искушенный. Он видит, что лежит на глубине трех локтей под землей. Его величество сделал свой выбор. Семнех-ке-рэ придется ждать. Может быть, очень долго – до полей Иалу…»

«…Не могу уразуметь: на что надеется этот Пенту? Ведет себя так, словно сейчас войдет сюда ее величество, чтобы сказать свое слово. Но разве реки текут вспять? Его величество не признает перемен, когда решил что-либо. Он идет напролом, точно бегемот в камышовых зарослях…»

– Я предложил мир соседним народам. Всем! А они воспользовались предложением? Я спрашиваю: воспользовались?

Кого он спрашивал: Кийю, Пенту, Маху? Все трое молчали.

– Я спрашиваю: воспользовались?

Кийа сказала:

– Нет.

– Я спрашиваю: воспользовались? – Фараон возвысил голос.

– Нет, – ответил Маху. – Не все.

– Я спрашиваю: воспользовались? – Фараон сказал еще громче, нетерпеливее.

– Они это сочли твоей слабостью, – проговорил Пенту совсем тихо.

– Слабостью?

– Да.

– Это почему же – слабостью?

Теперь стало ясно, что его величество желал услышать голос Пенту, желал знать его мнение.

– Твое величество, человек устроен так: он хорошо понимает силу и плохо разбирается в доводах

разума. Все государства, кроме Кеми, управляются людьми. Следовательно, человеческие слабости свойственны их правителям. Кнут в руках погонщика – прекрасный довод. Чего нельзя сказать о добрых словах, о хороших побуждениях души. Твои божественные чувства ко всем сопредельным странам должны были быть оценены должным образом. Они должны были внушить уважение, благоговение и страх Но этого не случилось.

– Почему же, Пенту? – На щеках у Кийи вспыхнул румянец ноздри расширились неимоверно, и казалось, дыхание ее стало неожиданно горячим, как огонь.

«…Вот разговаривает Пенту с их величествами, и я имею возможность посмотреть со стороны. Становится очевидным ее величество – та которая в Северном дворце, – уже не ее величество. Будет ли Семнех-ке-рэ соправителем? До сегодняшнего утра можно было сказать: пожалуй. Теперь же – яснее ясного: нет!. Знает ли об этом Хоремхеб? Если да, то почему не предупредил меня? Если нет, то следует ли предупредить его? Непременно. И поскорее!..»

– Я отвечу тебе, – сказал Пенту с полупоклоном (шея почему-то не сгибалась перед Кийей) – Великодушие и доброе сердце его величества – жизнь, здоровье, сила! – были истолкованы превратно. Да, превратно! И вот враги наши идут вперед… Медленно, но верно.

Фараон дернул плечами Словно его напугали.

– Почему же «верно»? Я понимаю «медленно». Но при чем тут «верно»?

– Я сказал в том смысле, как понимают они.

– Это они тебе сообщили?

– Косвенным образом Кто же об этом станет говорить прямо? Ведь Кеми, ведомый твоим величеством, корабль непобедимый благоденствующий и крепкий остовом своим.

– Да, это так, Пенту.

Маху сказал:

– Они еще не уразумели главного: не надо выводить из себя твое величество.

– О! – воскликнул фараон. – Маху высказал то, что у меня – на самом кончике языка Верно: меня они еще не знают! Но вывести из себя могут. Вот тогда-то я призову к себе Хоремхеба и скажу ему: вот что, мой верный военачальник, бери-ка меч и иди походом на такие-то страны. Сверни шеи их правителям, сровняй с землей города их, сожги нивы, забирай себе их жен и детей! Как вы думаете, что ответит Хоремхеб?

Кийа сказала:

– У него заблестят глаза от радости, ибо руки у него давно чешутся.

Маху добавил к этому:

– Не будет для него приказа милее. Ион измолотит своих врагов по слову твоего величества.

Пенту согласно кивнул:

– Верно, так будет.

У фараона затрясся подбородок, и он поднял вверх правую руку:

– Мои враги поймут свое горе. Увидят его воочию, когда будет дело непоправимо!

«…Что с ним? Что с ним? Его заворожила эта маленькая женщина, полная страсти. Нет, это не тот фараон, который был год назад, полгода назад, даже вчера. Маху стоит, широко раскрыв от удивления глаза. Он ушам своим не верит. Нет уже великой царицы! Она в своем дворце. Она женщина, и не более. Что же теперь будет с Кеми? С кем поговорить об этом? И кто пожелает говорить?..»

«…Пенту молчит. Он удивлен. Поражен, точно из угла этого зала на него налетел лев. Пенту многоопытен. Пенту мудр. Как бы с ним перемолвиться словом? Сегодня же…»