Читаем без скачивания Избранные произведения - Осаму Дадзай

Поезд

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Каждый день в два часа пополудни — ив дождь, и в ветер, — пыхтя и грохоча, отправлялся с вокзала Уэно в Аомори паровоз типа С-51, выпущенный в 1925 году заводом Умэбати. Он тащит за собою сделанные в том же году на том же заводе три вагона третьего класса, вагон-ресторан, вагон второго класса, спальный вагон второго класса и три товарных вагона с почтой и грузами. В этих девяти ящиках заключено около двухсот пассажиров и более ста тысяч писем — бесконечный поток горестей и бед. Порой поезд провожают криками «ура», порой — платки не отрываются от глаз, и воздух сотрясается от рыданий. Номер поезда — 103.

У меня портится настроение уже от одной этой цифры. Всего восемь лег прошло с двадцать пятого года, но, подумать только, сколько любовных мечтаний успел разбить этот поезд, сколько миллионов человек он сделал несчастными! Вот и я попал из-за него однажды в пренеприятнейшую историю.

Это случилось в прошлом году зимой, когда Сиода отправлял обратно на родину Тэцу-сан.

Тэцу-сан и Сиода были земляками и дружили с детства. Когда я учился в высшей школе, мы с Сиодой жили в одной комнате в общежитии, и он часто рассказывал мне о своей любви. Тэцу была из бедной семьи, более состоятельная семья Сиоды противилась их браку, и Сиода часто жестоко ссорился из-за этого с отцом. Во время первой ссоры он пришел в такую ярость, что чуть было не лишился сознания, у него даже кровь носом пошла. (Ну не странно ли, что этот в общем-то пустяковый эпизод произвел глубокое впечатление на мою восприимчивую юную Душу?)

Потом мы оба закончили высшую школу и вместе поступили в Токийский университет. С тех пор прошло три года. Для меня они были очень тяжелыми, а для Сиоды, видимо, нет — судя по всему, он жил припеваючи и беззаботно. Дом, где я сначала снимал комнату, находился рядом с университетом, поэтому Сиода иногда забегал ко мне. Но к тому времени мы с ним разошлись, у нас были разные друзья, разный образ мыслей, и прежняя доверительная дружба стала ненужной ни тому, ни другому. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что, не появись в Токио Тэцу-сан, Сиода и не вспомнил бы обо мне.

Итак, прошло три года с тех пор, как Сиода перестал бывать у меня, и вот однажды зимой он явился нежданно-негаданно — мы тогда жили за городом — и сообщил, что приехала Тэцу-сан. Не дождавшись, пока Сиода окончит университет, она сбежала из дома и одна-одинешенька приехала в Локио.

К тому времени я уже был женат на глупой и темной деревенской женщине и утратил юношескую пылкость чувств, поэтому сообщение Сиоды не тронуло меня. Оправившись от изумления, вызванного столь неожиданным визитом, я принялся размышлять, пытаясь уяснить себе его тайные причины. Побег девушки явно льстил самолюбию Сиоды, наверно, он с гордостью рассказывал о нем своим знакомым. Подобная самонадеянность мне не понравилась, и у меня тут же возникло сомнение в его искренности. Как это ни печально, оправдались самые жестокие мои подозрения. Исчерпав запасы своего воодушевления, которое он демонстрировал мне в течение некоторого времени, Сиода озабоченно нахмурился и спросил: что ему теперь делать? Я, естественно, не испытывал никакого сочувствия к шалостям праздных молодых людей и, угадывая его желание, так прямо и сказал ему: «У тебя ведь своя голова на плечах. Если в твоем сердце нет прежней любви, вам остается одно — расстаться».

— Да, но… — Сиода криво усмехнулся и задумался.

Прошло сорок пять дней, и я получил от Сиоды срочное письмо. Он писал, что, следуя советам друзей и заботясь как о будущем Тэцу, так и о своем собственном, решил отправить ее обратно на родину, и она уезжает завтра двухчасовым поездом. Его письмо было лаконичным и бесстрастным. Ия — хотя никто не просил меня об этом — вдруг решил, что должен непременно проводить Тэцу-сан. Есть у меня такая злополучная склонность к опрометчивым решениям.

На следующий день дождь лил с самого утра.

Поторапливая медлительную жену, я пришел вместе с ней на вокзал Уэно. Поезд № 103 дожидался отправления, извергая клубы угольно-черного дыма, которые растворялись в дождевой мгле. Мы шли вдоль поезда, заглядывая во все окна. У Тэцу было место в вагоне третьего класса, следующем за паровозом. Три года назад Сиода знакомил меня с ней, но с тех пор она изменилась — лицо побелело, подбородок округлился, стал пухлым. Тэцу, видно, тоже не забыла меня и, услышав мой голос, сразу же высунулась из окна и радостно нам закивала. Я познакомил ее с женой. Собственно говоря, я и взял с собой жену, рассчитывая, что в этой ситуации она окажется находчивее меня и найдет нужные слова, чтобы утешить Тэцу, — ведь она и сама выросла в бедной крестьянской семье. Но, увы, жена подвела меня. Они с Тэцу лишь молча обменялись чопорными поклонами, словно две светские дамы. Смущенный до крайности, я постукивал зонтиком по боку вагона там, где было мелко написано белой краской СХФ 134273, — не знаю, что это значит.

Тэцу-сан и жена перекинулись двумя-тремя замечаниями о погоде, когда же и эта тема была исчерпана, все мы почувствовали себя очень неловко. Тэцу-сан, уставившись в одну точку, машинально то сжимала, то распрямляла свои пухлые пальцы. Не в силах больше смотреть на нее, я тихонько отошел от окна и стал прогуливаться по длинной платформе. Вырвавшийся из-под поезда пар, превращаясь в прохладную влагу, белыми клубами полз по ногам.

Остановившись под электрическими часами, я посмотрел на поезд. Мокрые от дождя вагоны глянцевито поблескивали.

В одном из окон третьего от головы вагона виднелось мертвенно-бледное лицо, обращенное к нескольким провожающим. Очевидно, мобилизованный. Япония тогда как раз вступила в войну. У меня вдруг возникло чувство, будто я гляжу на нечто недозволенное, и дыхание стеснилось в груди.

Несколько лет назад я был связан с одной политической организацией, но вскоре вышел из нее под каким-то не очень удачным предлогом. И теперь, глядя на этого солдата, наблюдая за несчастной, опозоренной Тэцу-сан, бесславно уезжающей на родину, я внезапно подумал, что предлог найти всегда нетрудно, но разве в этом дело?

Я посмотрел на часы у себя над головой. До отправления поезда оставалось минуты три. Мучительно невыносимо. Очевидно, всем знакомо это чувство — последние три минуты до отправления поезда окончательно лишают провожающих дара речи. Все, что надо было сказать, сказано, и люди смотрят друг на друга незрячими глазами. Тем более, в таком случае, как этот, — ведь я так и не сумел придумать ни одного уместного слова утешения. Будь моя жена сообразительней, все бы, наверное, обошлось, но — взгляните только — она стоит рядом с вагоном и упорно молчит, лицо обиженное. И я решительно двинулся к Тэцу.

Поезд должен был вот-вот отправиться. Он уже оживленно попыхивал, предвкушая путь в 450 миль, люди на платформе зашевелились. Времени для размышлений о чужих судьбах не оставалось, надо было хоть как-то утешить Тэцу, но я не нашел ничего лучше, как выдавить из себя бессмысленную фразу: «Что ж, значит, не повезло…» А моя неповоротливая жена, собрав все накопленные за последнее время скудные знания, вполголоса читала мокрые буквы, начертанные на голубой металлической табличке, прикрепленной к боку вагона: «For Aomori»[26].

Обезьяна

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Жил один человек, спесивый и заносчивый на редкость: что бы ему ни предлагали прочесть, он пробегал глазами первые несколько строк и тут же, словно разгадав все закулисные тайны автора, ухмыляясь, захлопывал книгу. Наверное, как раз о таком сказал русский поэт:

Что ж он? Ужели подражанье,Ничтожный призрак, иль ещеМосквич в Гарольдовом плаще,Чужих причуд истолкованье,Слов модных полный лексикон?..Уж не пародия ли он?

Кажется, что-то в этом духе. Сам он постоянно жалуется, что прочел слишком много книг. А потому даже мыслям, возникающим в его голове, старается придать совершенную словесную форму. О себе он думает исключительно в третьем лице. Даже напиваясь до потери сознания и вроде бы ничего уже не соображая, он не теряет хладнокровия и, получив от кого-нибудь затрещину, спокойно бормочет:

— О, как вы будете стыдиться своего поступка!

А это уже князь Мышкин. Интересно, что он скажет, если его отвергнет та, в которую он влюблен? Вслух, наверное, ничего. Слова будут бродить, роиться в его голове, но за ее пределы не выйдут. «Молчишь — зовут, подойдешь — убегают». Кажется, так сказал этот скромник Мериме? Ночью, как только наш герой ныряет под одеяло, его начинают раздирать безумные фантазии, сюжеты еще не написанных шедевров ворочаются в его голове. «Отпустите!» — придушенно вскрикивает он. Вот он — звездный час художника! Это продолжается до тех пор, пока он не погружается в сон. Ну а как насчет того времени, когда, в праздном одиночестве пребывая, он витает в облаках? Что шепчут тогда его губы невольно? «NEVERMORE».