— Нечего мне там делать, Тилар. Я, чай, и сама знаю, что Огил меня не оставит, да мне оно — нож острый. Мужа-то он мне не воротит, а коль богатство даст — что ж это: выходит, он мне за кровь Гилора моего заплатил, а я приняла?
— Но ведь раньше ты от его помощи не отказывалась?
— Ты, Тилар, дурачком-то не прикидывайся! Прежде-то он сам всяк день возле смерти ходил — как бы я стала ему кровь Гилора поминать? Не хочу, Тилар. Ты не думай, зла у меня нет, а только горем не торгую.
— А дети?
— А что дети? Они своё заслужили. Пускай по-своему живут, я на дороге не стану. Ты лучше о Суил подумай, Тилар! Доля вдовья… ох, какая она горькая!
— …Биил Бэрсар! — окликнули где-то рядом, и я с облегчением вернулся в сегодня. Проклятые мысли, неуютные, как тесные башмаки, конечно, можно забыть о них за работой, но ведь вернутся, напомнят…
— Биил Бэрсар! — я оглянулся и увидал Таласара. Я улыбнулся — мне он всегда был приятен.
— Здравствуйте, биил Таласар! Давно мы не виделись!
— Не по моей вине!
— Конечно. Принимаю упрёк.
— Господи помилуй, биил Бэрсар! Как бы я посмел вас упрекнуть! Мне ведома, что дела государственные лишили вас досуга.
Я поглядел с удивлением, и он объяснил:
— Мы с Раватом — вы уж простите! — частенько о вас говорим, мало кого он так почитает.
Я промолчал, а Таласар уже кланялся и просил оказать честь его дому.
— Если, конечно, я этим не прогневаю вашу очаровательную супругу!
— С радостью, биил Таласар! Тем более, что супруги моей нет дома. Уехала навестить родню.
Я спешился, бросил поводья оруженосцу, отдал бумаги, которые надо отвезти в канцелярию акиха, и мы с таласаром неторопливо пошли к его дому.
Один из последних вечеров лета выманил на улицы уйму народа. Нас узнавали: кланялись, провожали любопытным взглядом, я слышал за спиной своё имя, и это слегка раздражало меня. Мне была неприятна эта неизвестность, ведь я был уверен, что я — теневая фигура, и Квайру незачем да и неоткуда узнать обо мне.
— Дома молодой господин? — спросил Таласар у слуги.
— Только пожаловали.
— Пригласи его в малую гостиную и пусть подадут ужин.
Вот тут я понял, в какую попал ловушку, но не сумел отступить. Осталось пройти в знакомую комнату и ответить улыбкой на улыбку Равата.
— Неожиданная радость, дорогой Учитель! — воскликнул он и в глазах его в самом деле была радость. — Давно вы не балуете меня своим вниманием!
— Что делать, Рават? — сказал я, невольно смягчившись. — Время такое.
— Неужто я бы осмелился вас упрекнуть, дорогой Учитель! С завистью и восторгом взираю я на ваши дела и горько скорблю, что мне не дано даже полной мерой постигнуть великолепие того, что вы сотворили!
— Я не люблю восхвалений, Рават? Поговорим о другом.
— Как вам будет угодно, дорогой Учитель. У вас усталый вид. Не рано ли вы принялись за работу?
— Конечно! — подхватил Таласар. — Жизнь ваша воистину драгоценная для Квайра! Не могу передать, как я был опечален, узнав о вашей болезни. К прискорбию моему ваша добрая супруга воспрепятствовала мне вас навестить…
— Просто выставила за дверь! — со смехом сказал Рават.
— Простите ей это, — сказал я Таласару. — Поверьте, она и акиха прогоняла, когда считала, что его посещения могут мне повредить.
— Суил — приёмная дочь сиятельного акиха, — весело объяснил Рават отцу. — Третьего дня и мне от неё досталось за то, что плохо забочусь о здоровье господина нашего!
— Великая радость! — сказал Таласар лукаво. — Не часто бывает, чтобы существо столь прекрасное так много принесло своему супругу! Вам повезло, биил Бэрсар!
— Да, мне повезло. И ни деньги, ни родство не могут прибавить к моему счастью ни капли.
— Это так, отец! Я даже завидую дивному бескорыстию Учителя!
— А я вот не завидую тебе.
— Я знаю, — ответил он серьёзно. — Вы мне не соперник. Отчего же тогда вы сторонитесь меня, Учитель? Поверьте, это мне воистину горько, ибо моя душа все так же тянется к вам.
— Пока я тебе не мешаю?
— А вы и не сможете мне помешать. У нас разные цели и разные желания. Нам нечего делить.
Я промолчал, а он продолжал, ободрённый, и в его красивом лице было все искренне и светло:
— Неужто вы думаете, я посмею забыть, чем вам обязан? Не усмехайтесь, Учитель, я знаю, что и глотка не отпил из моря мудрости, что вы таите в себе. Но и те крохи, что достались мне, всколыхнули всю мою душу. Вы не верите в мою искренность? Но зачем мне вам лгать, Учитель? Душа моя вам открыта, вглядитесь: где в ней ложь?
— Зачем тебе это, Рават?
— Чтобы вы поняли меня! Я вижу: вы меня судите… наверное, уже осудили — разве это честно? Вы сами толкнули меня на этот путь… Зачем вы открыли мне суть всего? Прежде я верил лишь в волю божью: захочет господь — вознесёт превыше всех смертных тварей, захочет — низринет в пучину скорбей. Хоть болел я душой за дело нашего господина, все видел, все слышал, да толку мне было с того, как дитяти от золота: поиграл и бросил. Зачем вы сдёрнули покров с незрячих моих очей? Зачем вы мне показали, как разумно и складно все устроено в мире господнем, где нет ни худого, ни малого, а все со всем совокупно? Нет, Учитель, это не упрёк, счастие всей моей жизни, что встретил я вас, что вы мне разумение дали. Ибо — каюсь я вам — прежде бывало, роптал я на господа, что худо, мол, он миром правит, коль столько в нём скорби и столько неустройства.
— А теперь не ропщешь?
— Нет! Открыли вы мне путь, а дальше я уж сам пошёл. Вгляделся в дела людские, и открылось мне, наконец, что бог вершит волю через людей: избирает их и открывает им волю свою.
— И ты среди избранных?
— Может быть! — ответил он резко. — Дважды коснулся меня перст господень. В чёрный год мора… — Таласар шевельнулся, но Рават жестом заставил его промолчать. Сухой, горячий огонь полыхал у него в глазах, красные пятна зажглись на скулах. — Отец не даст соврать. Один я остался в дому… смерть всех выкосила — даже слуг… только меня обошла. Для чего, Учитель?
— А второй раз?
— Зимой. Когда мы шли в Бассот. Господин наш был совсем плох, мы с Дибаром вели его попеременно. На пятый день… Дибар заменил меня, и они ушли вперёд, а я не мог идти. Мороз был, как пламя… он все выжигал… я сел и закрыл руками лицо… было так хорошо сидеть… я знал, что умру, и это было приятно. И вдруг — вы понимаете, Учитель? — как приказ: тебе нельзя умереть! Так надо, чтоб ты был жив!
— И ты встал?
— Да. Они ничего не заметили.
— Хорошо, — сказал я терпеливо, — пусть ты избран. Но для чего?
— Чтобы спасти Квайр! Да, я знаю, вы сочтёте это неуместной гордыней. У Квайра есть господин мой аких и есть вы. Но, Учитель, победить — половина дела! Это как пашню засеять — какие ещё плоды она принесёт, и не заглушат ли добрые всходы плевелы?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
