Читаем без скачивания Сонька. Продолжение легенды - Виктор Мережко

— Представляю…

— Ни черта не представляете! — Директор отошел от Изюмова, сделал несколько шагов по кабинету, снова остановился. — Сонька Золотая Ручка вместе с полицмейстером посещает приму оперетты в больнице! — истерично выкрикнул он. — Чем не заголовок на первой странице любой газетенки?!

— Вы про дочку забыли-с, — подсказал Изюмов.

— Молчать! — затопал ногами Гаврила Емельянович! — Не сметь открывать рот!.. Стоять, слушать и молчать! — Снова приблизился вплотную. — Вы не говорили, я не слышал эту галиматью!.. И не дай бог где-то кому-то брякнете — задушу своими собственными руками! Насмерть!.. Вы поняли меня?

— Так точно-с!

— Не сметь!.. Не сметь по-солдафонски! Вы пока что артист, мать вашу втридешево!.. Вон отсюда!

Изюмов повернулся и в полуобморочном состоянии двинулся прочь из кабинета, и тут директор окликнул его:

— Подождите! — Подошел близко, изучил с ног до головы. — Зачем вы это делаете?

— Что? — не понял тот.

— Всю эту грязь о женщине, которую любите.

— Потому что люблю. Люблю, страдаю, безумно ревную. Пусть и ей будет не совсем сладко на этом свете.

— Мразь… Пошел!

Артист ушел, директор вернулся к столу, посидел какое-то время в задумчивости, снял было трубку телефона, но передумал, достал из буфета рюмку, налил до краев водки, выпил.

Изюмов сидел в третьесортном артистическом кабаке, будучи крепко пьяным и дурным по поведению. За столом он был один, перед ним стояли почти опорожненная бутылка водки, а также обглоданная кость баранины и капустный салат.

Публики в этот полуденный час здесь почти не было, поэтому прицепиться особенно было не к кому.

— Человек! — заорал он половому и поманил пальцем. — Еще бутылку водки и самую малость закуски!

— Так ведь вы, барин, первую еще не допили, — пытался возразить тот.

— Молчать, сволочь!.. Молчать и исполнять приказание! Ты знаешь, кто перед тобой?

— Господин артист!

— Вот и ступай отсюда, свинья!

— Слушаюсь.

Половой удалился, Изюмов налил рюмку и в короткий взмах головы опрокинул ее.

Увидел вошедшую в кабак чем-то узнаваемую фигуру, напрягся. Проследил за человеком в шляпе и с тростью, даже, от предчувствия интриги, подался вперед.

Это был пан Тобольский. Он сел за свободный стол, к нему тотчас подскочил половой и, получив распоряжение, удалился.

Изюмов наполнил до краев рюмку, поднялся и неровным шагом, расплескивая по рукам и на пол водку, двинулся к знакомому господину.

— Прошу прощения. Артист тяжело рухнул на стул напротив пана, попытался улыбнуться. — Пьян-с как свинья, поэтому посмел потревожить.

Тобольский спокойно и с некоторым интересом смотрел на него.

— Не признаете? — обвел пальцем вокруг своей физиономии Изюмов.

— Признаю, — улыбнулся тот. — Артист оперетты.

— Благодарствую… — Артист поклонился и снова расплескал водку. — Вы однажды интересовались мадемуазель Бессмертной. Верно?

— Да, было.

— И она указала вам на дверь!

— Тоже было.

— Теперь извольте выслушать меня, сударь. — Изюмов выпил остаток водки, попытался найти на пустом столе какую-либо закуску, но занюхал в итоге рукавом. — Перед вами сидит дрянь и сволочь!.. В самом препротивном виде!

— Вы много выпили, и вам следовало бы отправиться домой.

— Не надо, — поднял тонкий, худой палец артист и поводил им перед лицом пана. — Не надо, сударь, останавливать артиста, если он решил до конца сыграть свою роль!

— Хорошо, слушаю вас.

Изюмов помолчал, склонив голову к столу, вдруг резко вскинул ее.

— Я влюблен!.. Понимаете, влюблен! Бездарно, безответно, бессмысленно!.. Догадываетесь в кого?

— В мадемуазель Бессмертную.

Артист удивленно посмотрел на незнакомца, сокрушенно повел головой.

— Похоже, это у меня на лбу уже написано… Да, в мадемуазель Таббу. Прекрасную и восхитительную. Я, низкая и гнусная тварь, влюблен в самую сияющую женщину!.. Знаете, почему я так себя презираю, сударь?

— От беспомощности, — с пониманием усмехнулся пан.

— Именно так!.. Все верно!.. От беспомощности я даже пошел на предательство!.. Я предал ее, господин хороший!.. Я стал шпионить за ней! Чтоб знать все! Чтоб наблюдать!.. Чтоб отомстить! За нелюбовь отомстить! А потом докладать!.. Как самый последний шпик!.. Как дешевый филер! И презираю себя за это!.. Презираю, дрожу, ужасаюсь и снова хочу!.. Потому что мстить, мстить, мстить!

— Может, следует остановиться? — подсказал Тобольский.

— Поздно!.. Уже поздно!.. Заигрался! К тому же она поведала свою самую-самую большую тайну, а я взял и выложил все!.. После этого только в петлю! Или убивать, убивать, убивать!.. Всех подряд убивать! Может, этим смою позор и стыд!

— Ступайте в церковь, может, легче станет.

— Боюсь. Не дойду. В реку брошусь. — Изюмов перегнулся через стол, зашептал: — Она ведь дочь воровки!.. Соньки Золотой Ручки!. Сама созналась в этом!.. А я, тварь никчемная, донес. Разве можно это пережить?

— Зачем призналась? — осторожно полюбопытствовал пан. — Думаете, душу облегчить?

— Может быть, может быть… — задумчиво произнес артист. — Мать ведь приходила к ней!.. С дочкой приходила!.. А она их не приняла! Изгнала!.. Чтоб тень на нее не падала!

Возник половой, поставил на стол чайник, воду и удалился. Изюмов крикнул ему вслед:

— Водки на этот стол!

— А с кем приходила мать? — с нескрываемым интересом спросил поляк.

— Сказал же, с дочкой. Тоже воровкой.

— И их не задержали?

Изюмов расхохотался, повертел пальцем у виска.

— Как возможно задержать, если они прибыли в свите самого господина полицмейстера?!

Пан Тобольский ничего не понимал.

— Как это могло случиться?

— А это не нашего ума дело, сударь!.. — развел руками артист. — Полицмейстер ведь дальний родственник покойного князя Брянского! И у покойника было бриллиантов о-го-го!.. — И неудачно пошутил: — Может, у них с Сонькой там общая малина!

— Значит, Соню можно найти в доме князя Брянского? — задумчиво произнес поляк.

— Я этого не говорил, — поднял руки Изюмов, — вы не слышали!.. Иначе мне голову сразу сзаду наперед! — И с силой захлопнул собственный рот ладонью.

Снова подошел половой, поставил на стол две рюмки, бутылку водки, рыбную закуску.

Артист налил в обе рюмки, поднял свою.

— Выпейте, сударь, за заблудшую душу раба божьего Николая. Авось на небе услышат и не дадут закончить мою поганую жизнь под забором!

Пан Тобольский также поднял рюмку, чокнулся с растирающим по физиономии пьяные и жалостливые слезы артистом Изюмовым.

В кабак не спеша вошел филер, с достоинством огляделся и занял один из ближних столиков.

На него тут же отреагировал артист.

— Видали?.. Шпик!.. Это по мою душу! Куда ни сунься, они следом. — Он тяжело поднялся, натыкаясь на столы, двинулся в сторону филера. Остановился перед ним и вдруг заорал во всю актерскую глотку: — Встать, сволочь!.. Встать, если вам приказывают!

— Вернитесь на место, иначе я вызову полицию, — негромко и спокойно предупредил шпик, продолжая сидеть.

— Полицию?! Вы решили испугать меня полицией? Меня, артиста императорского театра!

— Оставьте меня в покое, сударь.

— А я не оставлю! Вы, сударь, оскорбили меня!.. Меня, артиста Изюмова! Вы знаете такого артиста?

— Не знаю и знать не желаю.

— Вста-ать! — снова заорал возмущенный Изюмов и ухватил шпика за лацканы плаща. — И марш за мной в полицию!.. Сейчас вы узнаете, кто такой Изюмов.

Между ними завязалась бурная потасовка, Изюмов пытался выволочь шпика из-за стола, тот упирался и отбивался.

Пан Тобольский, воспользовавшись скандалом, поднялся из-за стола и быстро направился к выходу.

Филер заметил это и немедленно бросился следом. Но его перехватил артист, они упали, и единоборство продолжалось на полу.

Пан тем временем выбежал из кабака, махнул поджидавшему его извозчику, тот немедленно подкатил, и поляк запрыгнул внутрь.

Пролетка на всех рысях понеслась прочь.

Шпик, сопровождаемый пьяным артистом, все-таки умудрился выбраться на улицу, увидел уносящийся экипаж, в злобной беспомощности заметался по улице.

— Черт, упустил!.. Уехал! — И тут уже сам вцепился в валявшегося на земле Изюмова. — В участок! Немедленно в участок! Сейчас вы ответите по полной!

Офицерский полицейский чин, проводивший дознание, чиркал что-то в бумагах, бросая внимательные взгляды в сторону задержанного. Изюмов несколько пришел в себя, поэтому хмуро и с удивлением переводил глаза с полицейского на нахохлившегося на табуретке шпика.

— Должен предупредить о том, — произнес он, еле ворочая языком, — что являюсь лицом неприкосновенным, так как имею особое поручение от департамента полиции.