И вот теперь, поближе познакомившись с трудами истори¬ков Томбукту, мы можем обратиться к собственно Сонгайской державе.
Дья и ши: от пришельца из Йемена до «великого колдуна»
Мы, конечно, не в состоянии назвать сколько-нибудь точную дату возникновения того зародышевого организма, из которого суждено было вырасти этой державе. Уже говорилось о княжестве Вейза-Гунгу (буквально «женский остров» на языке сонгай), которое иные исследователи считают современником первых веков Древней Ганы. Что касается сонгайского предания, каким оно запечатлелось в хрониках, в частности в «Истории Судана», то оно мало что дает непосредственно для хронологии. В хронике названа дата принятия ислама одним из ранних сонгайских правителей: «400 год хиджры пророка», т.е. 1009—1010 гг. О предшествовавших правителях сказано только, что их было четырнадцать и что «все они умерли в пору язычества, и ни один из них не уверовал в Аллаха и в посланника его». Считая продолжительность активной жизни одного поколения в 25— 30 лет, можно предположить, что первый сонгайский царь правил примерно в первой половине VII в. (такой подсчет возможен, потому что у сонгаев сын наследовал отцу). Ко¬нечно, подсчет этот очень и очень приблизителен. Но все же в нем, возможно, есть рациональное зерно, коль скоро середина VII в. не слишком удалена от начального периода существования Древней Ганы.
Впрочем, ас-Сади проявляет и известную объективность. Заключая соответствующую главу, он замечает по поводу первого из этих четырнадцати правителей: «Говорят, что он был мусульманином... а отступничество-де произошло после него, среди потомков его». И вот здесь мы подходим к доволь¬но любопытному вопросу: к именам и титулам ранних сонгайских правителей.
«История Судана» перечисляет имена всех государей, правивших до начала второй половины XV в., вернее даже — до 90-х его годов. И первым стоит в этом перечне имя Дья ал-Айаман. Истолковывается же оно так: это-де арабская фраза джа' мин ал-йаман, т.е. «он пришел из Йемена». Арабская глагольная форма джа'а превратилась в суданском произношении в дья: как говорит ас-Сади, «они изменили фразу из-за трудности ее произнесения для их языка по причине отягощенности его варварством». Вы видите, что суданский интеллектуал XVII в. был достаточно суров к своим далеким предкам.
Итак, перед нами легенда о некоем выходце из Южной Аравии, который будто бы, отправившись со своим братом в странствия, добрался в конце концов до Кукийи — «очень древнего города на берегу Реки в земле сонгаев», а на естественные расспросы жителей отвечал приведенной выше фразой.
Жители Кукийи поклонялись в те времена большой рыбе с кольцом в носу: «Рыба приказывала и запрещала им. Люди после того расходились, следовали тому, что она приказывала, и избегали того, что рыба запрещала». Пришелец, осознав глубину заблуждения жителей, убил рыбу, метнув в нее копье (или гарпун — такие гарпуны и посейчас еще можно встретить у рыболовов-сорко). И, как это и естественно для такого довольно типичного фольклорного сюжета, «люди ему присягнули и поставили его царем». Но при этом хронист подчеркивает, что настоящего имени нового повелителя никто не знает; посему его именовали «Дья ал-Айаман», а первая часть фразы сделалась-де титулом новых сонгайских царей.
Конечно, было бы куда как опрометчиво довериться хронисту в том, что касается происхождения первой сонгайской династии. Дело в том, что, после того как ислам утвердился в Западной Африке, многие местные правители принялись создавать себе родословные, возводившие их либо прямо к пророку Мухаммеду, либо к его ближайшему окружению, либо на худой конец просто к арабам, народу, давшему миру основателя мусульманской религии. Легенды эти сложились поздно, никак не раньше XVI—XVII вв., а затем их просто прибавляли к устному историческому преданию народов Западного Судана (причем делали это все те же гриоты, хранители, казалось бы, традиционных представлений о генеалогиях правителей). Так и получалось, что династию Кейта в Мали позднейшие сказители стали возводить к некоему Билалю, любимому черному рабу Мухаммеда, а первого сонгайского царя автор хроники объявил пришельцем из Южной Аравии — из Йемена. И это были в общем-то еще довольно скромные претензии... Такие фиктивные родословные как бы придавали династии дополнительную респектабельность в глазах мусульман — и собственных поданных, и иноземных партнеров.
Что такие династические легенды нельзя воспринимать в качестве достоверной информации, было ясно уже давно. Поэтому-то иные исследователи на Западе, стремясь найти в них рациональное зерно, решили, что основой для таких преданий послужило якобы северное, берберское происхождение первых сонгайских правителей. В конечном счете дело снова сводилось к попытке объявить создателями государства «белых» африканцев, а не негроидное население Судана. Это, кстати, вовсе не исключало того, что в какие-то периоды власть в том или ином из созданных «черными» африканцами политических образований могли захватывать «белые» кочевники-берберы: дело просто в исходной позиции историка.
А что касается непосредственных преемников первого дья, то французский этнолог Жан Руш обратил внимание на то, что их имена образованы сочетанием порядковых числительных — «второй; третий; четвертый; пятый» — и слова кой, означающего на языке сонгай «царь; вождь; хозяин»: Закой, Такой, Агукой, Какой. Естественно, что имена первых четырнадцати правителей-дья не содержат никаких мусульманских элементов. Но дело в том, что и из шестнадцати последующих дья только один носил арабское имя Али. А ведь в Гао, пожалуй, раньше, чем в других местах Западного Судана, ислам занял прочные позиции. Вероятно, первыми, кто принес сюда новую религию, были купцы-ибадиты. И эта новая религия довольно долго просуществовала в Гао в своей неканонической, сектантской форме.
Любопытно, что во время раскопок в Гао обнаружили надгробные плиты с надписями на арабском языке, относящиеся к XI—XII вв. Причем тексты надписей удивительно похожи на те, которые хорошо известны науке по мусульманским погребениям Испании. Очень могло быть, что и изготовляли такие надгробные плиты для Судана сначала в Испании, и только позднее их изготовление перешло в руки местных мастеров. Впрочем, недавно была предложена гипотеза о том, что как раз между 80-ми годами XI и 40-ми годами XII в. властью в Гао завладела берберская династия из племени месуфа, одного из участников алморавидского движения, его южной и юго-восточной ветви. Эта династия могла бы иметь устойчивые связи с мусульманской Испанией — в частности с Альмерией (по караванному пути через Варглу и Тлемсен на территории современного Алжира).
На одной из царских могильных плит в Гао был выбит пышный титул: «защитник веры господней». Это достаточно ярко рисует и размах международных связей Гао, и претензии сонгайских правителей еще задолго до появления на исторической арене великой Сонгайской державы, созданной трудами сонни Али Бера и его преемника, основателя второй сонгайской династии, цари из которой носили титул «аския» — ал-Хадж Мухаммеда I.
Но, до того как такая держава была создана, сонгаям пришлось пройти через стадию даннической зависимости от мандингских государей из клана Кейта.
После шестнадцатого дья-мусульманина вдруг изменяется титул сонгайского правителя: теперь он именуется сонни, или ши. Хроника «История искателя» объясняет этот титул так: «Смысл слова ши — халиф государя, его подмена или его заместитель». Не исключено, что в таком титуле отразилось как раз зависимое положение правителей Гао по отношению к манден-мансам. Тем более что появление его относится именно к последней четверти XIII в., когда манса-узурпатор Сакура подчинил Гао мандингской власти. Ведь сам титул мог произойти от мандингского слова соньи, имеющего значение именно «подчиненный» или «доверенное лицо» правителя, и ши может быть просто искажением этого слова при его передаче арабской графикой.
Первому сонни — Али Колену — удалось, как сообщает ас-Сади, бежать из заложничества при малийском дворе. Но избавить Сонгай от зависимости ему в ту пору было просто не по силам: войско Сакуры, тогдашнего правителя Мали, надолго привело царей Гао к покорности. Правда, попытки проявить независимость бывали, вероятно, и после этого — не случайно ведь мансе Мусе I пришлось продемонстрировать свои права сюзерена, пройдя через Гао с большим войском на обратном пути из Египта. Но до наступления периода смут в Мали в последней четверти XIV в. сон-гаям все же приходилось считаться с волей правителей Ниани. Зато уж когда это смутное время настало, сонгаи довольно быстро и безболезненно избавились от необходимости признавать верховную власть мандингов. Уже в последние годы XIV в. Гао окончательно сделался совершенно независим от Ниани. А ставши самостоятельными, сонгайские цари, нимало не смущаясь изначальным значением своего нового титула, немедленно принялись разорять своими нападениями восточные окраины Мали. С этого момента начался неудержимый рост военной мощи Сонгайского государства. Для его соседей наступали мрачные времена.
