скуку с видом на задний двор и деревянный туалет, куда и этим летом уверенно направляется помощница нотариуса в красной блузке. На заднем дворе приятно пахнет подгнившими яблоками, и я последним усилием материнской воли увожу Самса от стройных мусорных мешков, почему-то сочтя их опасней покривившегося пола, который Самс исползает в погоне за испитыми потной очередью и аккуратно брошенными за стул или под зеленую изгородь пластиковыми бутылками. Джамиля настаивает, чтобы я попросилась с ребенком без очереди, но таких тут караван, и смешливая узбечка в платке обтирает пальцами пяточки десятимесячному брату, смеясь над Самсом, из которого я даже не пытаюсь вытряхнуть собранную по конторе пыль. Мы здесь с обеда, да и сам нотариус пришел, не предупреждая, к десяти против указанных в расписании восьми тридцати, и успели уже побывать в домкоме – ухоженной квартире женщины из соседнего с нами дома, двери которой открыты, как в присутственном месте, но занавешены половинками клеенки на магнитном стыке; внутри Самс, ликуя, атакует ее сливочно-белый диван, а женщина портит оба бланка от нотариуса, описываясь то в адресе, то в годе рождения мамы, и отправляет нас к своей начальнице через мост, в настоящую контору, потому что боится потрафить нотариусу, предложившему для скорости дела не вписывать бабушку в справку о проживающих. «Я знаю Мелисбека, но он меня не знает, – объясняет женщина про нотариуса, – а Гульнара депутат, она ему позвонит по-киргизски, а я татарка, языка не знаю…» Женщина в домкоме недавно и не знает мою бабушку, зато показывает тетрадь с вписанной рукой ее предшественницы к нам в квартиру Шубиной Ольгой, которую отродясь не знаем мы. Успев до обозначенного в расписании нотариуса часа закрытия, мы узнаем, что после четырех он принимает только в режиме консультации и гневается на Джамилю, которая слишком громко днем в очереди возмущалась его ускользающим графиком: «Кто она вам, эта женщина? Она меня мучает!» Очередь же как будто и на ночь не делает перерыва: ранним утром следующего дня я занимаю за мужчиной, пришедшим за час до открытия, вместе с женщиной, стоявшей с нами накануне. А сегодня вечером я хватаю забитое городское такси и прошу отвезти меня в ближайшее кафе «Салкын‐2», куда мы любили ходить с мамой, а я теперь не собиралась, чтобы не бередить, но день беготни от ворот в поворот в потном от жары слинг-рюкзаке так вымотал, что не до сантиментов и благодарности мужчине с переднего сиденья, предложившего заплатить таксисту мои десять сом. Я плачу и десять, и двести шестьдесят за самое дорогое блюдо – рулет «Салкын», которое мы с мамой делили на двоих в кафе повышенной комфортности, куда мы нечасто заходили, потому что оно халяль, и значит, пива не нальют. Через две недели нотариус отберет у меня написанное маминой рукой завещание, запутается в свидетельствах о браках и разводе, стребует пять тысяч сом как с иностранки и наконец выдаст свидетельство о наследстве, где укажет мою девичью фамилию «Пуставая». С исправленной распечаткой на обычном белом листе я попаду в госрегистр, где я готовилась, по совету знакомых, давать взятки, но прошла регистрацию в старообразном офисе с кактусами у мониторов в тот же день после обеда.
Рулет «Салкын» напомнит мне о главном подвохе этого места, не замечаемого, пока ездишь сюда в отпуск наедаться, спать и скупать от скуки в вещевых кварталах базара вороха летних недорогих шмоток из Бишкека, Пекина и Турции. Киргизия – место для здоровых. С крепкими зубами и бойким ЖКТ, устойчивых к неизбежно мясной пище и заглатыванию персиков килограммами, а малины ведрами, а также с прочной проводкой, водопроводом, вообще без проблем и живых. Остальным здешняя знойная нега не по нутру, и когда бабушка, у которой каждый день новые планы на жизнь: подкорми, а то я худая, нет, суп я не буду, у меня же хлеб с медом, и каждый день жарь печенку, нет, надоело это мясо, надо же больше фруктов, персики не хочу, а вы ушли – я виноград не нашла, съели ночью вы, что ли, купи помидоры помельче, я засолю, нет, давай покрупнее, и три кило, да что ты возишься с готовкой, ешь в кафе и домой забери, – съедает на ночь полную банку спагетти «по-итальянски» из того же «Салкын‐2» с ощутимо азиатским привкусом поджарки с болгарским перцем и брусочками говядины, но тонко потертым сыром и жалуется, что в этот раз блюдо не такое, как в первый: клейкое, жирное, и из бабушки всю ночь назад лезла эта гадость, – я понимаю, что это не блюдо другое, это бабушка другая, чем нужно, чтобы здешнюю кухню переварить, и вспоминаю, как зряшно мучила себя здесь мама, подозревая у себя несварение и колиты и то пробуя найти завозной кефир, то отказываясь от щипучих помидоров, то сетуя, что из рыбы здесь только копчености и минтай, то срываясь и прикусывая горький перец, который любила до тех пор, пока не узнала, что ни он, ни помидоры, никакая иная пресловуто антиканцерогенная еда не защитили ее от болезни, которую мы, вышло так, проморгали. Это сад земных наслаждений для тех, кто в силах пировать, как один молодой хозяин, собравший родных на плов и шокировавший даже местную, киргизку, мамину одноклассницу, тем, что вылизал кусочками лепешки весь жир за гостями из казана, а потом налил в казан чаю да выпил. Это рай сильных, и ему нечего предложить хромым, увечным, сирым, опечаленным, труждающимся и обремененным.
Вот почему, печальная дочь, я, припадая к источникам памяти о нашем с мамой утробном, неспешном и разморенном отдыхе здесь, во всем чувствую привкус – не горечи, нет, ведь аппетит мой к малине и недорогим платьям от печали не угас, а просто времени. Уже то, что я мечтаю показать сыну и мужу наши с мамой локации памяти, лишает их прежнего обаяния: на все здесь теперь смотрят новые глаза из будущего, не знающего маму, смотрят впервые, не замечая, что вот так, как сейчас, здесь было не всегда.
В первый же день оказывается, что самая прямая дорога от нас к базару – улица имени героя Советского Союза Дуйшенкула Шопокова – перекопана и непроходима для детской коляски: в городе меняют водопровод, ставят счетчики в частные дома. К единственной ашкане, где мы с мамой нашли плов – в ресторанах классом повыше его готовят только по предзаказу и килограммами, – перегородил подступ экскаватор, игровой аналог которого я скоро куплю Самсу на базаре, как и едва ухватываемую его рукой
