В сотне ярдов от дальнего берега мы наткнулись на лодку и подошли к ней вплотную. Она была пуста. Внезапно мой взгляд привлекло что-то белое на дне лодки, недалеко от кормы. Притянув лодку к себе, я потянулся к предмету. Это был кусочек муслина, оторванный от женского платья, и, вспомнив, что миссис Уиппл была в тот вечер в белом платье, мне стало плохо.
Когда я снял руку с борта лодки, готовясь начать поиски, которые, как я знал, будут безрезультатными, я заметил, что она на ощупь липкая. Это показалось мне странным, поскольку лодку в последнее время не красили. Я уже собирался окунуть руку в озеро, чтобы вымыть ее, когда меня осенила мысль. Воспламенив спичку, поскольку было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть отчетливо, я посмотрел, чтобы увидеть, что испачкало мою руку.
Это была кровь.
Уилсон наблюдал за мной, и, когда я поспешно опустил руку в озеро, с дрожью, которую я не мог сдержать, он спросил тоном человека, который боится ответа:
"Это была…"
Он не закончил вопрос. Я кивнул и почувствовал, как лодка закачалась, когда его затрясло.
Мы понимали все, но продолжали поиски – мы и другие, кто догнал нас. Хотя я не знал, что именно привело к смерти трех человек, я был уверен, что в нашем озере было что-то зловещее и ужасное, и я испугался.
Когда мы прочесывали озеро, мы не нашли тел – и я знал, что там больше нечего будет искать.
На этом наше предприятие закончилось. Через неделю после последнего несчастного случая все коттеджи оказались пустыми. И неудивительно. Женщины не только были доведены до предела самим происшествием, но и их ночи стали отвратительными из-за их снов и адского звука сирены, свистка или чего там еще, который становился все навязчивее. Это был душераздирающий звук.
После того, как последний из наших гостей собрал вещи и уехал, Уилсон и я решили разгадать загадку, поскольку мы были убеждены, что где-то в этом озере скрыта тайна.
К счастью для нас, об исчезновении не было сказано ничего, что могло бы вызвать подозрения в Хэмптоне. Было известно, что несколько людей утонуло, что было, конечно, прискорбно, но в этом не находили ничего необычного. И мы больше не просвещали их подробностями.
Я понятия не имею, что именно натолкнуло на мысль о связи между звуками, тревожившими наш сон, и событиями на озере, но я обнаружил, что ассоциирую их в своем сознании. Уилсон, когда я упомянул ему об этом, посмеялся над этой идеей.
"Как, – спросил он, – шум мог опрокинуть лодку?"
И когда я попытался объяснить, что причиной может быть то, что издает шум, он захотел знать, как локомотив мог сойти с рельсов и совершить такое. Видите ли, он принял как факт мысль о том, что звук, который мы слышали, исходил от механического устройства, я рассказал ему свое представление о ситуации, и я склонен верить, что он подумал, что я сошел с ума, потому что, когда я попросил его провести со мной ночь, пытаясь определить источник шума он отказался.
В знак уважения к его мнению о том, что звук мог быть связано с каким-то двигателем. Я взял за правило проводить расследование. Мужчины были очень вежливы и услужливы и давали гудки на локомотивах и машинах, которые проезжали недалеко от нашего участка, но ни один из них не издавал звука, похожего на тот, происхождение которого я пытался выяснить.
Я рассказал Уилсону о своих изысканиях, и когда я сказал ему, что убежден, что шум доносился с озера, он согласился стоять на страже вместе со мной, но я видел, что он не разделял моего убеждения.
В течение трех ночей мы дежурили, но ничего не услышали, и Уилсон уже был готов прекратить это дело. Мне было нелегко уговорить его пойти на четвертую ночь, и он неохотно, но все же пошел со мной.
Поскольку шум, казалось, всегда исходил с юго-западного берега, и поскольку именно там происходили несчастные случаи, мы использовали это место в качестве нашего наблюдательного пункта. В отличие от восточного берега, который был открытым и довольно пологим, западная сторона круто спускалась к воде. Некоторые деревья, их корни были сломана обвалом, лежали плашмя в воде, зацепившись за берег только остатками корней, их ветви густо заслоняли ближайшие участки озера.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Мы нашли одно дерево, которое пустило корни немного дальше от береговой линии, поэтому избежало участи своих собратьев. Удерживаемое своими корнями, оно возвышалось над водой под углом примерно в двадцать градусов. Это было большое хвойное дерево, и его жесткие ветви со сломанными сучьями обеспечивали безопасное и удобное место для отдыха, из-за того, что оно возвышалось над озером и не было ничего, что могло бы защитить от ветра, было далеко не теплым. И как я уже говорил, ночи там были холодными.
В округе не было опасных животных, поэтому у нас не было оружия, и я уверен, что любое оружие, которое мы могли бы взять, было бы бесполезно против существа, на которое мы охотились. Итак, захватив контейнер с ланчем и термос с горячего кофе, Уилсон и я отправились на наш наблюдательный пункт.
Ночь была ясной, когда мы выходили из дома, но… примерно через час темнота стала сгущаться и начался мелкий холодный дождь. Однако мы были тепло одеты, так что, кроме обычного дискомфорта от влажной кожи, где бы она ни была открыта, мы ничем не страдали.
Было, насколько я мог судить (мне не пришло в голову посмотреть на часы), около половины одиннадцатого, когда меня вывел из полудремы странным шумом, который я на мгновение не смог распознать. Однако он разбудило меня окончательно, и теперь я был совершенно бодр. Я ждал повторения звука, вскоре я услышал его снова, и на этот раз я узнал звук. Это было хрюканье, обычное хрюканье свиньи. Если оно чем-то и отличалось от знакомых звуков, доносящихся из свинарников, в тот момент я этого не услышал, хотя звук действительно показался мне обычным здоровым хрюканьем. Насколько я помню, моими единственными чувством стало легкое изумление, не столько потому, что я услышал хрюканье свиньи (которая, возможно, вырвалась из своего загона и направилась к озеру), сколько потому, что звук исходил с озера, а не с земли.
В звуке плещущейся воды нет ничего такого, что могло бы напугать человека. И все же там, у озера, когда холодная морось намочила мои руки и лицо, я вздрогнул, услышав этот шум.
Уилсон, прислонившись спиной к сломанной ветке, крепко спал (хотя он клялся, что это не так), и я как раз собирался разбудить его, когда, подобно звуку сирены океанского лайнера, самый ужасный рев, который я когда-либо слышал, разорвал ночной воздух там, в темноте, чуть не раздробив мои барабанные перепонки.
Это заставило меня подняться на ноги, а что касается Уилсона, то, если бы мне не посчастливилось схватить его пальто, когда он стал исчезать внизу, среди ветвей хвойного дерева, то то, что случилось с ним позже, могло бы случиться с ним этой ночью.
Я только-только восстановил свое душевное равновесие и вернул Уилсона в безопасное место, когда звук вновь повторился. И я знал, что это был тот же самый кричащий звук, который мы слышали все время. И я также знал, что этот звук был каким-то образом ответственен за прискорбные исчезновения наших жильцов, и я знал, что источник этого звука был огромных размеров.
Было бы трудно адекватно описать мои чувства, когда я сидел, скорчившись, на нашей не слишком надежной платформе, вглядываясь в черную тьму, пытаясь обнаружить, что это было за существо, издавшее сотрясающий душу крик. Я чувствовал страх, но помимо страха было что-то еще, что-то от еще не случившегося ужаса, возможно, предчувствие какого-то ужасного происшествия. И когда плеск раздался ближе, мне пришлось проявить большое самообладание, чтобы удержаться от того, чтобы как можно быстрее отпрянуть от этих ветвей и убраться подальше от этого района. А Уилсону, я полагаю, было еще хуже, потому что у него стучали зубы и он был нем от страха.
Затем плеск сменился другим звуком, на этот раз свистящим, всасывающим звуком, похожим на тот, который издает весло, с силой протаскиваемое по воде. Чем бы ни было это существо, оно плавало не так, как плавает обычное животное, двигая ногами, а скорее на манер тюленя – гребя ластами. И оно направлялось к северной оконечности озера.
