Две белые большие, почти круглые булки смотрели на Лёху с полки, будоражили воображение, напоминали о себе белизной и жаром.
Недаром память остановила, не зря ноги понесли об-ратно к полкам с белым хлебом — так несется кошка за мелкой собакой, и во взгляде кошки горит месть за всех обиженных собаками кошек.
Лёха поднял голову, значительно осмотрел булки со всех сторон, сравнил их с булками матери, когда мама пек-ла пироги.
Булки вихрем унесли Лёху в детство, к теплой до-менной печи отца и белым музыкальным рукам мамы.
Мама, от природы — поэтесса, на кухне часто пела за рюмочкой бургундского вина.
Она рассказывала маленькому Лёхе о своих потеш-ных похождениях, прикладывала пальчик к губам в конце рассказа, и требовала, чтобы Лёха дал клятву, что не рас-скажет папе о маминых проказах, промолчит даже под пыткой, когда иголки засовывают под ногти.
Лёха проникался тайной мамы, но пыток боялся, как кот боится малины.
Он тайком, когда оставался дома один, открывал ко-робку со швейными принадлежностями, перебирал катуш-ки, пробовал на зуб нитки, и останавливался на иголках разного диаметра и длины.
Иголки манили войной, пытками, подвалами КГБ, где засовывают напильник в заднепроходное отверстие, словно измеряют температуру тела подопытного.
Лёха представлял себя на месте палача, как он засо-вывает жертве иголки под ногти, а жертва — мама или па-па… очень мило и вдохновляюще.
После воображаемых пыток щеки Лёхи розовели, Лёха тяжело дышал, чувствовал в себе силы, которые впо-следствии назовет силами производственными и направит на перевыполнение плана на заводе.
Иногда воображал себя жертвой, а палач — сантех-ник дядя Коля в очках минус сто.
Дядя Коля часто ремонтировал сантехнику в их квар-тире, но после его ухода вместо одной проблемы возника-ло несколько: если менял поплавок в сливном бачке, то че-рез день отваливался шланг подводки, а на месте нового краника оказывался старый (дядя Коля умело менял новую сантехнику на старую — новую продавал владельцам, а за-тем опять снимал и замещал ржавыми, потрепанными де-талями).
Дядя Коля умер от водки — так все говорили, но Лёха знал, что дядю Колю убили жильцы на отчетно-выборном собрании старосты дома.
Били сантехника долго — бабки, деды, молодежь, ма-тери с младенцами и беременные девушки.
Избивали ногами, сантехническими трубами, гаеч-ными ключами, и после собрания останки дяди Коли смы-ли в унитаз, как прошлогодние щи.
Мама тоже била дядю Колю, чтобы он не выдал их маленькую шалость — так белка заметает за собой следы хвостом.
На девятый день после смерти дяди Коли Лёха под-слушал разговор мамы и папы, словно в омут окунулся без штанов.
Мама кричала на папу, обзывала, говорила, что он бездельник, импотент, косоглазая вша поднарная.
Папа вяло оправдывался, сваливал все беды на своих родителей, что родители сделали его уродом на уровне Франкенштейна.
Затем мама ударила папу ногой в пах, присела на ди-ван, закинула ногу на ногу, наблюдала, как папа змеей корчится на полу, курила и жалобно шептала:
«Я уверена, что ты называешь меня в вагонах метро и поездов дальнего следования грешницей, шалавой, проституткой подзаборной, развратницей, матерью порока и скверны, а из ушей у меня идет адский дым.
Яблоко греха упало Адаму на шею и стало Ада-мовым яблоком.
Если бы я рассказала тебе о своих пристрастиях, меч-тах, планах на будущее и тайных вкладах в сбербанке, где старушки владеют пароходствами и издательствами, но владеют не фактически, а — по деньгам, что скопили на сберегательных книжках; и, если бы ты мне рассказал о способах подправки чертежей, о копании могил по методу индийских жуков могильщиков, а также добавил бы тем-ных пятен биографии Амундсена и своей биографии, ко-гда ты в армии воровал кукурузную муку, а полковая ша-лава в звании майора заставляла тебя плясать голым на столе, то от всех наших откровений земля бы сошла с ор-биты, моря и океаны залили бы материки, а дно морское с кладами и сокровищами, затонувшими батискафами и «Титаником» высохло, и кальмары в ужасе, в предсмерт-ной агонии били бы щупальцами спортсменов пловцов, что посуху переплывали бы бывшие океаны.
Но мы держим в себе самое гадкое, а наилучшее от-даем детям и соседям, потому что так требуют светские условия и приличия, похожие на законы царя Хаммурапи.
Сядь ко мне на колени, дорогой мой муж, не скажу, что мои колени — комфортное седалище для твоих худых ягодиц, но просто я так предохраняю себя от внезапной вспышки твоего гнева, иначе ты побежал бы на кухню, развратничал бы там с печеной картошкой, откровенничал бы с киселем и капустой, а затем с мясницким ножом до-бежал бы к моему телу и душе, угрожал бы геенной огнен-ной, похожий в своей пылкости и гневе на добродушного гнома кастрата и его двух собачек скотч терьеров».
Мама привстала и показала свои прелести папе, что-бы папа перешел с одной колеи на другую, как поезда из России переходят на платформы поездов Европы.
Нет, булки в булочной отличались от булок мамы; Лёха даже ткнул пальчиком в булку — теплая, словно ма-мины булки, но в то же время под корочкой — так булки девушки скрываются под таинствами брака.
Другие, чужие булки в булочной, но Лёху они мани-ли, как бык приманивает крокодилов.
Лёха мучительно долго вспоминал, искал оправдание себе и булкам, стучал открытой ладонью по лбу — так дознаватель уголовным кодексом Российской Федерации бьёт по голове подозреваемого в краже ниж-него женского белья.
Вдруг молния мысли о булках пролетела из одного угла черепа Лёхи, в другой, оставила дымный след, и по почерку, по написаниям огненными буквами, как древний Библейский царь, Лёха прочитал письмена воспоминаний.
Булки в булочной поразительно напоминали булки кадровички Елены, как сейчас модно — молодая мать с ребенком, а муж сбежал.
Елена подрабатывала в цехе уборщицей, подкармли-вала дитя, потому что романтика половых отношений рас-сеялась, когда Елена выяснила, что на внебрачного ребен-ка нужны деньги, причем — большие, а на эти деньги Елена могла бы шубу сшить и в казино ходить за приключениями.
Елена обычно убирала в цехе между рабочими сме-нами, а Лёха задержался, с напильником шел по своим де-лам, или напильник держал на случай оправдания, если встретит Пантелеевича — вроде бы при делах, потому что с напильником.
Но вместо Пантелеича Лёха наткнулся взглядом на ягодицы Елены, обтянутые белым хрустящим медицин-ским халатом.
Почему кадровичка Елена одевала белый медицин-ский халат, а не синий халат уборщицы — загадка для Лёхи, и, может быть, для других пытливых умов рабочих; возможно, что Елена нарочно нарядно одевалась даже на уборку производственных помещений — искала нового па-пу для своего внебрачного ребенка.
Кто позарится на синий и черный халат уборщицы?
Даже тараканы мимо пройдут с фанфарами и корзи-ночками для сбора крошек.
На белый халат, особенно, если молодая женщина в тон халату выбелила волосы — кто-нибудь и западет, попа-дет в хитрые сети любви и домоседства — так физкультур-ник падает в яму с водой.
Лёха не считал себя исключительным мужчиной, наоборот, полагал и гордился тем, что — серый, не выделя-ющийся из толпы — серых на голову не укорачивают.
Он остановился тогда у наклоненной Елены (она тряпкой водила по полу), и на полу Лёха заметил смятую пачку от сигарет «Родопи», а «Родопи» давно не продают, значит, кто-то из работяг в своё время купил несколько ящиков на ядерную зиму, и докуривает с отвращением: «Родопи, чтоб драло в ж…е».
Лёха вспомнил датскую поговорку, засмеялся около наклоненной кадровички-уборщицы, затем захохотал, словно ему щекотали павлиньим пером среднее ухо.
Елена продолжала работу, потому что время — доро-го, а Лёха, или другой подглядывальщик доложит началь-ству, что Елена пренебрегает обязанностями уборщицы, ведет разговоры с посторонними людьми, вместо того, чтобы щеткой сбивала грязь с плафонов.
— Вы справедливо судите меня, милый рабочий, мне кажется, что я помню ваше имя — Лёха! — Елена сказала, повернула к Лёхе личико, и на нём на миг мелькнуло наглое выражение девушки из ночного клуба. — Я скверно поступаю, что трачу своё свободное время на подработку на должности уборщицы производственных помещений.
Но Судьба выбирает нам путь, и мы не свернем с нашего пути, даже, если сломается каблук на туфле.
Впрочем, не беспокойтесь, — Елена шваркнула тряп-кой по башмаку Лёхи (Лёха подумал, что на зоне за подоб-ное Елену убили бы, а шваркнутого, опущенного половой тряпкой, загнали бы под нары и опустили по понятиям). — Я не полагаю себя виноватой, что переспала с Анатолием и Мабукой — не знаю, от кого родился Валерочка, но он похож на всех моих парней, которых помню, и что-то неуловимое от тех, кого не разглядела в темноте.
