Читаем без скачивания Личный ущерб - Скотт Туроу

Несмотря на напряженное движение на дороге, Робби повернулся и долго смотрел на Ивон. Она не смутилась, скорее, он. Причем настолько, что не мог выдавить ни слова.

— Я не припомню, чтобы я такое говорил, — сказал он.

— Говорил, говорил.

— Нет же.

— Ладно, остряк-самоучка, не хочешь признаваться, не надо. Только ответь мне на один вопрос: как ты отреагируешь, если я скажу, что ты был прав? А?

Робби надолго замолчал.

— В чем прав? В том, что ты предпочитаешь девушек?

— Да. Что ты на это скажешь?

Он устремил взгляд вперед и не отвечал. Очевидно, размышлял.

— Скажу, что это хорошо.

— Хорошо?

— Да. — Робби наконец метнул взгляд в сторону Ивон. — Потому что у нас с тобой оказалось хотя бы одно общее пристрастие.

— Я знаю, вчера это было просто так. Насчет того, что ты…

Ивон вскинула брови, ожидая продолжения. Они ехали в «мерседесе» на работу.

— Ну, последовательница Сафо.

Она усмехнулась:

— Зачем так сложно? Ты стесняешься произнести слово «лесбиянка»?

— Но ведь ты вчера это все залепила, чтобы сбить меня с толку. Верно?

— Начистоту?

— Нет, соври.

— Думаю, это не твое дело.

— Тогда зачем ты вообще затеяла разговор?

«А затем, что мне захотелось сбить с тебя спесь, дать понять, что ты меня не совсем распознал», — подумала Ивон, но вслух не произнесла.

— Тоже актерствуешь? — спросил Робби.

— Можешь думать что угодно. — Ивон отвернулась и начала смотреть в окно.

— Знаешь, а я тоже в свое время наговаривал на себя, — промолвил он, миновав несколько кварталов. — Что я такой. Нетрадиционной ориентации. Ну, как это называется?

— Голубой?

— Ага. Вроде как признавался в этом. Для игры.

— Естественно.

— Что значит «естественно»?

— Так, ничего.

— Ты думаешь, я всегда играю?

— Конечно. И сейчас ты на ходу придумал эту историю. Вчера я наговорила на себя, будто я лесбиянка, сегодня ты признаешься, что голубой. Для игры, потому что ни один нормальный человек не поверит, что это правда.

Машина уже въехала в парковочный гараж здания «Лесюэр». Робби заглушил двигатель, поправил шарф, повернулся к Ивон.

— Но это действительно правда.

— Что?

— То, что я наговаривал на себя.

— Не понимаю, зачем тебе это было нужно.

— В колледже я придумал такую фишку. В разговоре с девушкой жаловался, будто переживаю кризис. Делился страхами, мол, мне кажется, что я такой. И она приходила от этого в ужас. В те дни подобные беседы были большой редкостью. Она восклицала: «Нет, ты не можешь быть таким? Ты уже занимался этим?» «Нет, что ты, — отвечал я. — Пока меня это просто беспокоит». Сейчас, наверное, это звучит смешно, но тогда для восемнадцатилетней девушки из провинции мои откровения звучали убедительными. Ты уже догадалась, для чего это делалось? Чего я на самом деле добивался?

— И что, срабатывало? Девушки покупались?

— Непременно. И после очень гордились собой и мной. Обычно у нас это долго не длилось, но мы всегда расставались друзьями. Каждая думала, будто вылечила меня от проказы. Вообще-то над этим смеяться не следует. Верно?

— Да, — ответила Ивон и отвернулась.

— Теперь ты меня окончательно запрезирала?

— Нет. Просто… ты рассказываешь мне разные сальности, а я позволяю тебе это делать.

— Это не сальности.

— Разве?

— У нас с тобой обычный дружеский треп. Мы же друзья. А раз так, то имеем право поведать друг другу самое сокровенное.

Друзья… Ей и в голову это не приходило. Робби Фивор, объект номер триста два, и специальный агент Ивон Миллер — друзья.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Они знают?

— Кто «они»?

— Ну, твои боссы. Из управления. Те, кому со времен легендарного шефа Джона Эдгара Гувера положено следить, чтобы в штат ФБР не проникали гомосексуалисты.

— Ты снова за свое. — Его кривляния уже начали сердить Ивон. — Я призналась тебе по секрету, а ты…

— Успокойся, — промолвил Робби. — Мне безразлично, даже если бы я узнал, что на самом деле ты не агент ФБР Ивон Миллер, а маленький заварной чайник. К тому же, никто об этом никогда не узнает, потому что друзей я не предаю. Ни в чем.

Надо же! Интересно, а как бы на это заявление отреагировали Уолтер Вунч или Барнетт Школьник? Да, Робби Фивор поистине загадка.

Ивон распахнула дверцу машины.

— Сейчас я окончательно понял, — усмехнулся он.

— Что?

— А то, что на тебе не один слой скорлупы, а несколько.

Апрель

19

Мое знакомство с Шермом Краудерзом состоялось очень давно. Тогда я только начинал как адвокат, а он уже достиг заоблачных высот. Потом мне встречалось немало одаренных чернокожих адвокатов, замечательных ораторов, которые подражали стилю баптистских проповедников, но Краудерз среди них был уникумом. Во-первых, он гигант, ростом почти два метра. Стипендию от штата в колледже, где Краудерз вскоре стал звездой футбола, он получил исключительно благодаря своим габаритам. В пятидесятые годы ему на поле не было равных. Прозвище Шерман[33] он получил после того, как, прорвавшись к воротам, сломал штангу. Я редко слышал, чтобы Краудерза кто-нибудь называл его настоящим именем, Эбнер. Выступая в суде, этот исполин заставлял трепетать не только свидетелей, но и копов. Он позволял себе пренебрежительно разговаривать с судьями и присяжными. В начальной стадии процесса Шерм еще пытался себя сдерживать, но вскоре срывался и в буквальном смысле давал указания относительно вердикта. Самое удивительное, что те, к большому неудовольствию прокуроров, чаще всего этим указаниям следовали.

Шерм был великолепен. На меня особенное впечатление производил агрессивный склад его ума. Он никогда не оборонялся. Только обвинял, спорил, насмехался и почти не встречал серьезного отпора. В его речи были отчетливо слышны южные интонации (босоногое детство Краудерза прошло в Джорджии), но слова он не растягивал, а, напротив, выпускал короткими быстрыми очередями, как пулемет. Пока вы лихорадочно пытались найти какие-нибудь убедительные возражения, он уже успевал разгромить вас в пух и прах.

Случилось так, что в одном из моих первых серьезных процессов мне пришлось быть соадвокатом Шерма. Естественно, я побаивался его, как и все остальные. Наших клиентов обвиняли в убийстве во время игры в кости. Было доказано, что парень Шерма мошенничал, а мой оставил на пистолете отпечатки пальцев. Наши клиенты утверждали, будто орудие убийства, пистолет тридцать восьмого калибра, принадлежит убитому. Он собрался в них стрелять, они пытались его обезоружить, и пистолет случайно выстрелил. Свидетели точно ничего не помнили. Лишь утверждали, что все произошло очень быстро. Самым трудным было опровергнуть заключение патологоанатома, что пистолет выстрелил с расстояния, по крайней мере, одного метра.

Дебаты с полицейским патологоанатомом доктором Расселлом Шерм провел изумительно. Он взял орудие убийства, зарядил, попросил выйти из зала суда посторонних, приблизился к патологоанатому, вложил ему в руку пистолет и заставил направить себе в висок, одновременно засыпая градом вопросов относительно анатомии человеческих запястий, пальцев рук и вероятности случайного выстрела. Вначале Расселл возражал что-то осипшим голосом, но вскоре вообще перестал настаивать на правильности своего заключения. Когда все закончилось, главный адвокат штата спросил, чему я научился, работая на процессе вместе с легендарным Шермом Краудерзом. Я ответил, что ничему, поскольку опыт этого адвоката перенять невозможно. Мне не верилось, что я действительно видел, как адвокат во время дебатов наставил заряженный пистолет на свидетеля, и при этом ни судья, ни обвинители не протестовали.

Впрочем, метод Шерма наводил на размышления. Он делил всех людей на две категории: богатых и бедных, черных и белых. Такое деление его возмущало, но отрицать определяющую роль этих факторов он считал лицемерием. Меня потрясло, что, когда присяжные удалились на совещание, Шерм не сомневался в оправдательном вердикте.

— Чего ты занервничал? — спросил он. — Мы выиграем это дело без проблем, потому что здесь просто один ниггер застрелил другого ниггера. Такое случается каждый день. Жюри получило от нас все, что нужно, чтобы их оправдать. Подумаешь, пьяные играли в кости, это ведь не то, когда к тебе вламываются в дом… Им вообще на них наплевать. Вот увидишь, не пройдет и двух часов, как этих двух ребят отправят домой. Но я не стану спорить даже на мелочь, что они не напьются сегодня же вечером и не пристрелят еще одного ниггера, а может, и двух.

Шерм нависал надо мной огромной массой — колоссальное лицо, широченный лоб, вытаращенные глаза. Он презирал меня не столько за то, что я белый, сколько за то, что я не видел очевидных для него вещей. И действительно, примерно через девяносто минут присяжные возвратились с вердиктом «невиновны».