— Милость ваша, государь, меня смущает, — произнес Камерата голосом, обнаружившим его волнение.
— Ив доказательство нашей благосклонности и милости, которыми мы всегда готовы награждать великие подвиги, жалуем вас орденом Почетного Легиона.
Император взял орден с подушки и приколол к груди Камерата.
— Благодарю, государь, за эту незаслуженную милость…
— Без ложной скромности, граф д'Онси; великие заслуги достойны великих почестей. Мы узнали, что вы намереваетесь через несколько дней снова отправиться на театр войны; мы попросим вас взять с собой правительственные депеши и надеемся, с окончанием этой достославной войны, более достойным образом вознаградить вас.
Если бы Наполеон знал, что этот, превозносимый им перед всеми капитан не кто иной, как принц Камерата, то, несмотря на все его заслуги и геройские дела, приказал бы арестовать его в тот же вечер при выходе из Тюильри.
Во время этой сцены Евгения смотрела на мужественного молодого капитана, сперва как бы вспоминая что-то, а потом с интересом. Император обратился к ней.
— Это граф д'Онси, который спас жизнь Канроберу, — сказал он, указывая на Камерата.
— Геройское, благородное дело, которое заслуживает самой высокой награды, — сказала Евгения принцу, между тем как император обратился к Морни.
— Величайшая награда, какая только для меня возможна, — это слово одобрения из ваших уст, — возразил тихо Камерата, поклонившись Евгении.
— Черты вашего лица при первом взгляде вызвали во мне удивительные воспоминания, господин капитан. Как мне передали, вы поступили волонтером в армию и носите имя…
— Графа Октавио д'Онси, — подхватил Камерата и, заметив, что он один стоит близко к императрице, прибавил: — Имя ложное, ваше величество.
— Как? Вы удивляете меня.
— Одно лишнее слово может меня выдать и даже погубить! Но вам я должен открыться. Я принц Камерата!
Императрица умела владеть собой и обладала всегда присутствием духа, чтобы с ней ни случилось. И при этих словах она пересилила себя и бросила испытующий взор на окружающих.
— Во имя всех святых, неужели это вы? И чем вы рискуете? — прошептала Евгения быстро.
— Своей головой, чтобы быть возле вас!
— Безумный! А если вас узнают?
— Ваш страх вознаграждает меня за все, Евгения; я вижу, что вы ко мне неравнодушны, и я вознагражден!
— На нас смотрят, могут услышать ваши слова. Всего я могла ждать, но только не этой встречи!
— Из-за вашей красоты мертвые воскресают, Евгения! Я должен с вами объясниться.
— Только не здесь, принц, вы подвергаете себя опасности!
— Распоряжайтесь мной, Евгения!
— Невозможно, чтобы мы еще раз увиделись!
— Невозможно — это слово для меня не существует!
— Вы это мне доказали, принц; но я не вижу возможности, не знаю, что делать.
— Примите меня по окончании этого праздника. У вас есть поверенная между дамами?
— Конечно, но вам нельзя пройти, не будучи замеченным!
— Императрица может иметь поручение к капитану д'Онси, отправляющемуся завтра утром на театр войны.
— Пусть будет так, приходите. Пройдите через павильон Марзан, там вас будет ждать Барселонская инфанта, которая проведет вас ко мне; но теперь удалитесь.
Принц раскланялся.
— Приближается счастливейшая минута моей жизни! — прошептал он.
Церемонно раскланявшись, императрица обратилась к своим дамам, стоявшим поодаль; император беседовал с испанским посланником Олоцага и другими господами.
Уже после полуночи Евгения возвратилась, сославшись на усталость, в свои покои; Людовик Наполеон также оставил залы, чтобы поговорить наедине с Мопа.
Праздник, данный собственно в честь графа д'Онси, рано окончился.
XVI. В БУДУАРЕ ИМПЕРАТРИЦЫ
Барселонская инфанта не сопровождала Евгению на праздники. В этот вечер поверенная императрицы исполняла возложенное на нее более важное поручение, нежели присутствие в числе блестящих статс-дам.
Возвратясь в свои покои, Евгения спросила у камерфрау про инфанту. Ее позвали к императрице, которая, отпустив своих дам, вошла в будуар, превосходивший великолепием и роскошью всякое описание. Это был какой-то волшебный замок с роскошью востока. Попасть туда можно было из приемной залы, нажав золотую пружину и раздвинув таким образом тяжелые портьеры. Изысканное великолепие этого покоя, выстланного мягкими коврами, поражало. Аромат южных цветов разливался повсюду, нежный свет падал через матовые стекла потолка, несколько канделябров, горевших возле высокого хрустального зеркала, усиливали этот приятный свет.
На стенах висели картины, массивные золотые рамы которых выделялись на темно-красных бархатных обоях. Возле мраморных столов, на которых были расставлены цветы и плоды, стояли мягкие кушетки. Окна, завешенные темными парчовыми занавесями, выходили в парк.
В глубине будуара виднелась освещенная золотой лампадой ниша с великолепным изображением Мадонны, золотым распятием и богато украшенным аналоем.
Через эту нишу, по обеим сторонам которой стояли статуи, был вход в столь же роскошно убранную спальню императрицы; возле спальни находился мраморный кабинет, в котором прекрасная Евгения принимала ванны.
В будуаре было весьма остроумно придуманное приспособление, при помощи которого платья, нужные для дневного туалета императрицы, спускались сверху из расположенной там гардеробной, а здесь их принимали дамы и фрейлины.
Другая дверь вела из будуара в дамские покои, из которых в первом пребывала ночью инфанта Барселонская, поверенная Евгении. Днем же она всегда была при императрице.
Если император посещал покои своей супруги, он не проходил через весь зал и будуар. Тайный коридор, ему одному доступный, постоянно освещаемый и отапливаемый, вел в спальню императрицы. Дверь этого хода была заставлена большой картиной, которая поворачивалась, когда император нажимал пружину.
Если он проходил через зал, что впрочем бывало очень редко, но что предписывалось этикетом, то всегда приказывал дежурному камергеру доложить о себе.
Когда Евгения отпустила своих дам и вошла в будуар, ее встретила одетая в черное Барселонская инфанта.
Инесса, прекрасная, стройная дочь Черной Звезды в своем черном одеянии производила особенное таинственное впечатление. На ней, казалось, лежала печать минувшего.
Поклонившись императрице, она откинула свою черную вуаль. Бледные черты лица резко контрастировали с черной вуалью, и надо признаться, что ее щеки, ее тонко очерченные розовые губы, ее белая шея могли поспорить в красоте с Евгенией.
