Читаем без скачивания Черный буран - Михаил Щукин

К осени Степан прямо на глазах заматерел, раздался в плечах, в движениях и в разговоре появились основательность и уверенность, как у бывалого мужика. А еще оказалось, что знает Степан множество разных сказок и бывальщин и умеет их так ловко рассказывать, что слушать будешь до утра и про сон забудешь. Василий любил засиживаться с ним у костра, когда Степан плел, будто сеть вязал, одну сказку за другой, начиная их всякий раз одинаково: «В некотором селе, в некоторой деревне две улицы были, одна крива, друга пряма. По которой пойдем?» Василий всегда выбирал улицу кривую, как в жизни. И Степан уводил его по зигзагам этой улицы, где водились домовые и волхитки, цари и царевичи, ямщики и кабатчики, глупые мужики и умные, изворотливые бабы, гораздые на всякую каверзу.

Сейчас Василий улыбался, вспоминая потешные сказки Степана, и поторапливал коня, подталкивая его стременами в бока, желая поскорее оказаться в тепле избушки.

Короткий день между тем угасал. Солнце зацепилось за макушки сосен и кануло, оставив после себя ярко полыхающий край неба. Но и закат скоро притух. По снегу начали вытягиваться темные тени. А вот и последний объездной крюк, огибающий глубокий обрывистый лог. Дальше идет густой молодой ельник, а уже за ним — поляна и избушка на ней.

Василий еще раз поторопил коня и вдруг насторожился: в узком прогале между деревьев тянулся санный след, еще хорошо различимый в быстро наползающих сумерках. Кто это мог быть? Кого принесла нелегкая? Таясь за деревьями, Василий обогнул поляну и остановился, чтобы оглядеться. Возле избушки стояли сани с разбросанными на стороны оглоблями; распряженная лошадь, поставленная под навес, переступала ногами, похрупывая копытами по снегу, и мирно жевала сено, опустив голову в ясли. Василий, не сходя с места, пригляделся еще старательней и узнал молодую кобылку Афанасия Сидоркина. Вот, оказывается, кто пожаловал. От души отлегло. Василий безбоязненно потянул на себя дверь избушки.

— Нас не ждали здесь, а мы приперлися! — Афанасий дурашливо шлепал ладонями по коленям, словно собирался пойти в пляс, и весело скалил зубы в разъеме черной бороды. При неярком свете коптилки они у него тускло отсвечивали. — Живешь тут, брат Василий, как крот на выселках, а в гости не зовешь. Хоть бы кликнул для приличия: приезжай, Афанасий, попроведай дружка своего закадычного. Не-е-т, не дождался приглашения, сам наресовался.

— Ладно тебе, — махнул рукой Василий, — не прибедняйся, как сирота на паперти. Разносолов у нас нет, выпивки не имеется, вот потому и гостей не зазываем. Самим на зуб положить нечего.

— Как это нечего! Как это нечего! — закудахтал Афанасий и потащил от порога на середину избушки, к столу, большущий холщовый мешок, набитый под самую завязку. Развязал ее и начал выкладывать желтые круги намороженного молока, караваи хлеба, замотанные в чистые тряпицы, пласты соленого сала, мясо, порубленное большими кусками, и, наконец, глиняную крынку с узким горлышком, забитым деревянным пробкой. — Это все от Арины гостинцы и поклон в придачу, а это, брат Василий, — зубами вытянул пробку из горлышка крынки и смачно понюхал содержимое, шевеля ноздрями, — а это от моей личности подарочек. Чистая, и горит синим пламенем, как жизнь моя непутевая. Степка, чего сидишь и рот разинул, тащи посуду, пригубим по маленькой за встречу.

— Ты погоди, Афанасий, — попытался остепенить его Василий, — с места в карьер полетел. Давай хоть ужин соберем.

— Ну, братцы, у вас не тяп-ляп, не у Проньки за столом, лишний раз не пукнешь. Я всю дорогу за руки себя хватал, чтобы посудину не распочать для сугреву, а вы мне — «обожди»…

Посмеиваясь, Василий разделся, отправил Степана, чтобы тот обиходил коня, принялся собирать на стол. Афанасий, не умолкая, говорил, рассказывая деревенские и домашние новости, пересыпая их шутками-прибаутками и незлобивыми матерками. Но чем дальше слушал его Василий, тем все более настораживался. Нутром почуял: что-то тревожное и пока еще невысказанное скрывается за веселой говорливостью Афанасия.

Так оно и оказалось.

После ужина, когда Степан, осоловелый от сытной еды, завалился спать и сразу же тоненько засвистел, выводя носом удалую песню, Афанасий внезапно оборвал свой быстрый говорок и заерзал на лавке.

— Не тяни кота за хвост, — не выдержал Василий, — говори сразу. Чего вертишься, как вошь на гребешке? Выкладывай — по какому такому горю приехал?

— Ну, брат Василий, спасибо за ласку. Я перед им и так и сяк, и задом об косяк, а он меня и вошью обозвал, и котов, говорит, я за хвост тягаю.

— Да хватит тебе придуриваться. Говори…

Афанасий поперхнулся и посерьезнел. Дурашливую улыбку с лица как водой смыло. Он еще поерзал на лавке и глухо заговорил:

— Верно сказываешь — горе пригнало, да еще и горькое. У мужика нашего, деревенского, писарь в уезде в приятелях. Вот через писаря и дошло известие: два призывных года в армию забирают. Мои ребята в аккурат попадают. А вместе с ними еще косой десяток парнишек — так густо на эти годы выпало, будто бабы по уговору рожали. Вот мы с мужиками и зачесались. Забреют наших парней за здорово живешь, угонят неведомо куда и воевать заставят. А с кем воевать-то? Виданное ли дело — русские в русских стрелять станут. Да что тут говорить! И решили мы с мужиками парней своих не отдавать, спрятать их решили.

— Куда вы их спрячете? В подпол, на подызбицу или бабам своим под подол?

— Погоди, дай доскажу. Просто так спрятать — дело нехитрое. Но нас тогда за хрип возьмут, небо с овчинку покажется. По-умному надо спрятать. Додумались мы так сделать. Виду не показывать, власть слушаться и чин-чинарем парней проводить. А когда отъедут от деревни верст за десять — пятнадцать, перенять их в тихом месте и отбить парней у солдат. Кто напал? А мы откуда знаем! Сразу же и по начальству пойдем жалиться, бумаги писать: куда наши сыны делись? Вникаешь в расклад?

— Ну, вникаю. А парней-то куда после? Где прятать?

— У тебя. Вот здесь, — Афанасий оттопырил указательный палец и ткнул им в пол. — Инструмент доставим, лесу здесь хоть заглонись — жилье срубите, и будешь ты над ними начальником, отцом-командиром. Переждете, сколь возможно, а там, даст Бог, и развидняется.

— Ну и почесали вы свои бестолковки. Придумали! — Василий даже присвистнул. — А если кто донесет?

— На кого доносить? — загорячился Афанасий. — На самих себя? Последний ум еще не отшибло, молчать будут, как мертвые. Мы даже бабам своим до поры решили не говорить, пока ты своего слова не скажешь. Пособи, Василий, порадей за парнишек, вся надежда на тебя.

Василий резко поднялся, походил по избушке из угла в угол, снова сел за стол и решительно мотнул головой:

— Нет. Я, Афанасий, такую обузу на душу не возьму. Вы задумку свою по полочкам гладко разложили, а вдруг по-иному все вывернется? И чего я с желторотиками делать стану? В прятушки играть? Нет, Афанасий, уволь и не уговаривай.

— А я надеялся, когда ехал, — Афанасий ударил кулаком по колену, — надеялся на твою подмогу. Эх, доля наша сермяжная, мать ее за ногу! Не миновать, похоже, моим ребяткам серой шинелки.

Афанасий беспомощно потолкался возле стола и молчком улегся спать. Долго еще ворочался, кряхтел и угомонился далеко за полночь. Не спал и Василий. Несколько раз вставал, пил воду, ложился на топчан, закинув руки за голову, и через некоторое время снова поднимался.

Утром Афанасий проснулся от глухого железного стука. Вскинулся, ошалело хлопая заспанными глазами, и, проморгавшись, увидел, что Василий свалил на пол, как охапку дров, три винтовки и шашки.

— Василий! — Афанасий вскочил на ноги. — Да я…

Бросился обнимать, но тот отмахнулся:

— Не лапай, я тебе не Арина. Лучше собраться помоги. Степка, винтовки и шашки на дно саней привяжешь, а сверху доски нашьешь. На доски сено кинешь. Понял? Выезжать ближе к вечеру будем. Ночью оно спокойнее, — помолчал, разглядывая оружие, будто еще не раз его пересчитывал, хмыкнул: — Небогато…

— У нас тоже кое-чего водится, — заторопился Афанасий, преданно заглядывая ему в глаза, — по такому случаю все из загашников вытащим.

К вечеру, оставив Степку, они вдвоем отъехали от избушки, и закатное солнце щедро окрасило их спины в розовый цвет.

В одну-единственную улицу, версты на три, растянулось по берегу степной речушки село Плоское — на широкую ногу. А чего тесниться? Земли вокруг — немерено. И дома с просторными вокруг них усадьбами, с большущими огородами, которые Полого спускались к речке, стояли вольно, каждый на свою особицу. Но если дома стояли как бы каждый сам по себе, то люди в Плоском, наоборот, жили тесно, одним общим миром, истово оберегая себя от любого начальства и иной напасти. За тридцать с лишним лет, как обосновались здесь переселенцы из Тамбовской губернии, прибывшие одним гнездом, порядки в селе, установленные еще в первый год жизни на сибирской стороне, ни разу не поменялись. Не было здесь шумных сходов, долгих речей, взаимных обид или недовольства. Все как бы само собой ладилось — без лишних слов. Староста тихонько обходил всех мужиков, собирая их по десятидворкам, когда надо было принять общее решение, мужики либо согласно кивали головами, либо не кивали. В зависимости от этого движения мужицких голов староста и вел необходимое дело. И попробуй кто-нибудь нарушить этот порядок. До последнего времени таких смельчаков не находилось.