— Он умер, — тихо ответил Магнус, морщинистое лицо которого омрачилось печалью.
— Так, значит, моя мать была не единственной вашей женой?
Магнус недоуменно посмотрел в сторону Торгуна, а затем вновь повернулся к дочери.
— Она вовсе мне не жена, а любовница. Когда твоя мать была здесь, моя жена Тири была еще жива. И хотя мое сердце принадлежало не ей, а твоей матери, Эйлин все же боялась ее. И она опасалась, что Тири сломает твою судьбу. Знай я, что она вынашивала тебя, я бы ни за что не позволил ей уйти.
Откровения Магнуса поразили Бретану.
— А вы были потом женаты на другой? — Пораженная всем услышанным, она встала с кресла.
— Да, — ответил Магнус, напрасно пытаясь найти на выражении лица дочери хоть какой-то намек на понимание. — Да, с тех пор прошли уже многие годы. Уж потом, после смерти Тири и моего сьюа Ингвара, я оставил всякую надежду на то, что найду Эйлин. Я подозревал, что она уехала в Англию, но не знал куда именно. Как мог ненавидимый всеми иностранец искать ее во враждебной стране? Откуда мне было знать, жива ли она вообще? И только когда я купил у фризских торговцев эту подвеску, у меня появилась надежда, что моя любимая и наша дочь, может быть, все еще живы.
— И что они не сказали Вам, что убили ее? — Вопрос этот звучал как обвинение.
Тень отчаяния набежала на лицо Магнуса, и он опустил голову.
— Думаю, что так оно и было, но, видя, как она мне дорога, фризы отрицали это. Я ни в чем не был уверен, вот до этого самого момента.
— Подвеска вернулась к вам семь лет назад. — Бретана была слишком беспощадна, чтобы выразить хоть малейшее сочувствие сидящему перед ней старику, который был в крайне подавленном состоянии.
— Да, — мягко и примирительно согласился тот. — Но, увы, человек со временем не становится умнее. Тогда Ингвар был еще жив. Теперь он лежит в чужой земле, сраженный беспощадным вражеским мечом. После его смерти прошлой зимой мои мысли вновь обратились к ребенку, который теперь должен стать моим наследником. Если ты простишь мою глупость, то это будет благим даром старому, больному викингу. Но даже если в твоем сердце и не проснется милосердие, то и тогда все, что у меня есть, будет твоим, дочь.
Бретана не могла дать ответа, которого с трепетом ожидал ее отец. Достаточно и того, что ей предложили большое наследство, которое она так презирала какой-то месяц тому назад. А теперь этот старик просит у нее прощения. И за что? Да ведь она сама незаконнорожденная. Это такой стыд, такой стыд, что она и не знала, как же быть?
Мысли одна другой запутанней, причудливое сочетание гнева и страха, проносились в уме Бретаны. Больше всего она хотела бы освободиться от этого неожиданно свалившегося на нее бремени. О, каким благом было бы возвращение ее к простоте прежней, пусть и со всякого рода неприятностями, жизни в Глендонвике. Да, но тогда не было бы Торгуна.
Даже если бы Бретане удалось бежать, как Эйлин, ее любовь была бы погребена под той постыдной сделкой с Эдуардом. Внезапно Бретана осознала, что Торгуя должен был знать ибо всем этом.
— Ты… — Она растерянно посмотрела на него. — Ты ничего не сказал мне об этом?
Торгуй опасался ее гнева по поводу того, что он скрыл от нее подлинное положение ее матери. Дело в том, что когда он поведал ей невероятную историю ее родителей, то понял, что лучше не поправлять сложившихся у нее искаженных представлений по этому вопросу. Пусть думает так, а не иначе, пока сама не свыкнется с этой новой для нее мыслью. И вот теперь (и это его очень беспокоило) щеки Бретаны пылали гневом еще от одного неожиданного предательства.
— Я же сказал, что Эйлин была любовницей Магнуса, но ты многого не поняла, и я подумал, что это даже к лучшему. Я же знал, что ничего кроме боли это тебе не принесет.
Да, он прав. Теперь она понимает причину молчания Торгуна. В отличие от Магнуса, хладнокровие и бессердечность которого сначала превратили ее мать в рабыню, а потом и в беглянку, Торгун думал только о ее спасении. Эта попытка, хотя и достойная по намерениям, теперь казалась просто смехотворной перед лицом ее теперешнего прямо-таки катастрофического положения.
Она прошла в дальний угол комнаты, сильно сжав пальцами виски, в которых усиливалась головная боль. До ее слуха доносились спокойные голоса обоих мужчин, разговаривавших на своем языке. Она даже рада была тому, что не понимает их беседы. Ничего нельзя было понять в этом новом для нее мире, и разобраться в том, о чем она только что узнала, без помощи Магнуса будет весьма трудно.
— Я хочу видеть Бронвин, — потребовала она, внезапно повернувшись к сидящим мужчинам. Эти слова резко оборвали их беседу.
— Да-да, конечно, — согласился Магнус. — Она здесь, неподалеку. Я пошлю за ней.
Магнус что-то очень быстро сказал Торгуну, который поднялся со своего места и подошел к Бретане.
— Я должен идти. Мы скоро поговорим с твоим отцом. Надеюсь, с тобой все будет в порядке?
В порядке? О каком порядке он может говорить? Не нужно было никакого ответа, чтобы понять это по ее глазам. Ведь яснее ясного, что ее нынешнее положение как никогда далеко от того, чтобы его можно было назвать благополучным.
— Так ты уходишь? — Судя по тону, ее это сильно поразило.
Торгун, понимая, как она испугалась, знал, что ничего не может путного придумать, чтобы успокоить ее.
— Мне здесь уже нечего делать. — Мы потом переговорим с Магнусом. А сейчас придет Бронвин. Прошу тебя сделать что-нибудь для нас обоих. — Эти слова Торгун произнес очень нежно, почти выдохнул их.
Упоминание об их будущем союзе пробудило в ней болезненно сильное желание обрести покой в сильных и таких надежных руках любимого. Но даже несмотря на то, что планы примирения Бретаны с отцом окончательно не пострадали от ее неожиданной вспышки ярости во время разговора с Магнусом, у нее хватило ума понять, что любой физический контакт с Торгуном только ухудшит их теперешнее положение.
Он не видел на ее лице такого выражения с того первого памятного дня в Глендонвике, и пробудившееся в нем сочувствие было так похоже на то, которое нашло на него тогда в сходных обстоятельствах. Он порывался обнять ее и своими ласками как бальзамом исцелить раны и успокоить смятенное состояние духа Бретаны, которая едва удерживалась от рыданий. А как хотелось целовать ее мягкие, податливые губы, но нет — дело прежде всего. Может, это и жестоко, но в борьбе за выход из теперешнего сложного положения он доверится ее собственным инстинктам.
Магнус хорошо понимал причины смятения и гнева Бретаны. Учитывая свои прошлые ошибки в общении с женщинами он отказался от попыток врачевания обоих этих чувств навязчивыми разговорами. Старик проводил дочь в дальнюю часть дома, где приготовили для нее спальню, и разжег очаг. После того, как он запылал ярким пламенем, Магнус показал ей сундуки, доверху набитые одеждой, которую он подготовил к ее прибытию.
