Когда салют отгремел и отсверкал в чёрном южном небе и зал ресторана снова наполнился народом, музыка не зазвучала. Вместо неё на подиуме в одиноком луче света возник ведущий с самым торжественным видом.
– Милые судари-и-и! – взвыл он, на мой взгляд, весьма придурковатым голосом. – Дорогие наши гости-и-и! Сегодня большой праздник, а что мы делаем по большим праздника-а-ам?!
Зал ответил дружным рёвом и свистом.
– Правильно-о-о-о! – зашёлся визгом ведущий. – По праздникам мы представляем вам новых цыпочек! Новеньких наших девочек! И сегодня-а-а! В эту холодную рождественскую но-о-очь! Я имею честь дать вам шанс согреться-а-а! Согреться в языках пламени нашей юной красотки-и-и! Горячей, яркой, огненной, во всех смыслах этого слова-а-а! Встречайте! Яростная Ярина-а-а!
Последний безумный вопль утонул в приветственном грохоте оваций. Одинокий луч погас, исчез вместе с ведущим, и в наступившей на миг темноте по углам подиума взметнулись вверх четыре алых фонтана искр. Ударил резкий музыкальный аккорд, вспыхнули гирлянды под потолком. И на пустое пространство перед блестящим шестом стремительно и мягко выметнулась Яринка.
Признаться, в первую секунду я даже не поняла, кто это. И не потому, что подруга в своём оранжевом, под цвет волос, костюме, с искусно наложенным вызывающим макияжем, на высоких игольно-острых шпильках, сильно изменилась внешне. Свою Яринку я бы узнала в любом наряде, под любым гримом, но в том-то и дело, что сейчас это была не она. Другой взгляд, другая пластика движений, другое выражение лица. Невероятно красивая, холодно-надменная, ставшая вдруг словно старше на несколько лет, отрешённая от всего – такой подругу я ещё не видела.
Она замерла на несколько секунд, вскинув подбородок и отведя назад вытянутые руки, давая всем присутствующим рассмотреть себя, но сама не глядя ни на кого. Потом тряхнула головой так, что рыжая грива волос с вплетёнными в неё золотыми нитями взмыла в воздух и опала подобно языку пламени. И начала танцевать.
Я ничегошеньки не понимаю в танцах. Не знаю ни их названий, ни правил, ни тем более критериев, по которым эти самые танцы можно оценивать. Но то, что делала сейчас Яринка, несомненно, было искусством. Я не улавливала каких-то отдельных её движений, прыжков, поворотов, наклонов, их словно и не было. Вместо этого на подиуме, среди шипящих алых искр, под быструю, но мелодичную музыку, порхала и билась огненно-рыжая бабочка. Трепетная, нежная, до жути хрупкая, невыносимо прекрасная. И в зале стояла тишина. Никто не свистел, не подвывал, не ухал, как это было на протяжении всего вечера во время выступления других девушек, никто, казалось, даже не дышал.
Бабочка кружилась и, словно опалённая собственным огнём, теряла рыжие крылья. Яринка раздевалась. Сначала на полу оказались длинные расклешённые рукава, потом обтягивающий топик, а последней ей под ноги упала короткая юбочка, вся в алых, словно тлеющие угли, стразах. И остались на моей подруге лишь золотистые туфли на шпильках да несколько таких же золотистых полосок ткани: поперёк груди, на бёдрах, наискось через живот. Яринка ухватилась рукой за шест, подпрыгнула, стремительно закружилась вокруг него, так, что волосы, словно не желая мириться с наготой хозяйки, окутали её, одели в себя.
А потом всё кончилось. Музыка поднялась до оглушительного крещендо, столбы искр с шипением взвились выше человеческого роста, Яринка отпустила шест и, продолжая кружиться, оказалась на краю подиума, где снова замерла с гордо поднятой головой, отведёнными назад руками, вздымающейся грудью, едва прикрытой золотистой лентой… И наступила тишина.
Сколько она длилась, не знаю. Наверное, недолго: я даже не успела забеспокоиться, – а последовавший за ней гром аплодисментов напомнил мне рёв волн, разбивающихся о камни Русалкиной ямы. И тут уже было всё: свист, крики, улюлюканье, чмоканье и подвывание. На подиум к Яринкиным ногам полетели монеты, купюры, цветы, кто-то тянул руки, пытаясь прикоснуться к её ногам, кто-то выстреливал вверх пробками от шампанского…
А Яринка стояла над всем этим, почти обнажённая, растрёпанная, запыхавшаяся и абсолютно недосягаемая для той грязи, которой я боялась, когда думала о её предстоящем дебюте. Стояла, по-прежнему не глядя ни на кого из присутствующих в зале, надменно вздёрнув подбородок, вытянувшись вверх, словно собираясь улететь.
И была она здесь и сейчас не товаром, не выставленной на продажу вещью, а истинной королевой, покорительницей умов и сердец всех присутствующих.
Глава 10.
Бурхаев.
– Ярина, чего такая кислая? – спросила за обеденным столом Ася. – Ты же рекорды скоро бить начнёшь. Радоваться надо!
Подруга выдавила улыбку, которую действительно нельзя было назвать иначе, чем кислой.
С Рождества прошло три дня, и ставки на аукционе, открытом сразу после Яринкиного дебюта, неуклонно ползли вверх, обрастая нулями. Сам аукцион чем-то напомнил мне приютское посвящение в невесты. Новенькую так же фотографировали, так же выкладывали на сайт, демонстрируя желающим. Только вместо строгого анфас-профиль-школьная форма были студийные фото в откровенных нарядах и провоцирующих позах. Впрочем, с фотосессии Яринка вернулась довольной и удивлённо шепнула мне, что даже не подозревала, какой, оказывается, может быть красивой. Я только улыбнулась: после её блистательной премьеры в Айсберге в красоте подруги вряд ли кто-то смог бы усомниться.
А поскольку дебют Яростной Ярины произвёл фурор, то и торги затянулись. По правилам аукциона, обладателем лота становился тот, чью цену не смогли перебить в течение суток, но, судя по тому, как часто обновлялись предложения, в ближайшие дни этого не должно было случиться. Уже сейчас последняя ставка за Яринку была больше, чем конечная цена за большинство девушек Оазиса, что вызвало некоторое напряжение даже в нашем, казалось бы, таком дружном кругу.
– Это потому, что она рыжая, – обронила Вика, без аппетита помешивая диетическую кашу на воде. – Рыжие – стервы, а мужики любят стерв, хоть и не признаются в этом.
– Тогда уж сразу ведьма, – Яринка насмешливо прищурила зелёные глаза. После дебюта она обрела непоколебимую уверенность в себе и больше не тушевалась перед старшими подругами.
Алла, сидевшая, как обычно, во главе стола, строго сказала:
– Не завидуйте, девки. У Ярины настоящий талант, видели запись, где она танцует? А талант не может не привлекать, его даже самые тупые интуитивно чувствуют, отсюда и такая цена, – она вздохнула и самокритично добавила. – Не всё же сиськами брать.
– Что, она, по ночам танцевать им разве будет? – фыркнула одна из девушек.
– И танцевать в том числе, – не смутилась Алла. – Бросьте, девчонки. Вот увидите, Ярина ещё станет лучшей танцовщицей Оазиса. Если, конечно, её постоянник разрешит ей танцевать.
– Если ещё будет постоянник, – опять буркнул кто-то.
– Будет, – заверила Вика. – Такую цену, какую уже сейчас за неё дают, за одну ночь не выкладывают. Ещё раз говорю: не завидуйте, нехорошо это.
– Да и завидовать нечему, – с притворным сочувствием вздохнула Катерина, обычно молчаливая девица с россыпью чёрно-синих косичек. – Вы же догадываетесь, кто за неё борется?
– Кто? – встревожилась Ася, даже отставила в сторону недопитый сок. – Ты хочешь сказать…
– Ну да, – Катерина брезгливо потрясла своими косичками. – Кто у нас всех целок перекупает?
– Кто? – спросила уже я.
Алла успокаивающе тронула Яринку за плечо.
– Катя преувеличивает. Да, есть тут завсегдатаи, любители совсем юных девочек, стараются обычно не пропускать, но твоя цена уже за пределами их возможностей.
Яринка чуть заметно улыбнулась уголками губ и бросила на меня лукавый взгляд. Разумеется, только мы здесь знали, что постоянник у неё уже почти есть и беспокоиться не о чём.
Но после обеда, когда мы вдвоём шагали к библиотеке, подруга тревожно сказала:
– Я Яна не видела с Рождества.
