Той же ночью Аксель подошел к зеркалу и ржавыми ножницами спилил неподатливую бороду. Сбрил стариковские седые волосы, чтобы на голове осталась лишь нежная розовая кожа. И все равно нисколько не стал похож на мальчика, которым был чуть больше месяца назад. Тем не менее, утром он надел чистую водолазку и бушлат, свернул в трубку рисунок Рапунцель, на котором он брел весь мокрый по ночному пляжу со своей драгоценной развалиной — ею самой — на руках. Перевязав рулон ленточкой для волос, в цветной горошек, он сел на автобус до родного города.
Родители Акселя очень хотели, чтобы их потерпевшее кораблекрушение дитя залечило им разбитые сердца, но, как ни старались, ни черточки в нем узнать не могли. Не то чтобы они считали его самозванцем — но в нем не было ни капли той очаровательной, робкой, детской беспомощности, что некогда отличала их сына, и они не могли примириться с тем, что он так испортился. На диване в гостиной родители прижались друг к другу и крепко взялись за руки, безмолвно соглашаясь принять этого несчастного. Аксель сел подальше от них, на скамеечку для ног с вышитой подушкой: теперь половины крестиков на ней не хватало — после того, как Аксель пропал, его мать в тоске целыми днями распарывала все, что когда-то вышила.
— Мы тебя любим, сын, — сказал отец Акселя, но от обращения «сын» к этому огрубелому, побитому жизнью мужику у него перехватило горло, и он так разрыдался, что из носа потекла кровь.
— И у меня есть жена, — наконец произнес Аксель, хотя мужем и женой их с Рапунцель объявила только хозяйка ночлежки, а свидетелем стал ее трущобный супруг. Аксель протянул родителям подарок. — Это она рисовала. Она очень талантливая художница.
— Жена? — Мать машинально выдергивала стежки из розовой монограммы, украшавшей ее шелковый носовой платок.
— Да. Поэтому я и вернулся. Она очень больна. Надо найти врача и вылечить ее. — Аксель подался вперед и показал на рисунок. — Вот она. Целла, моя жена. Тут, у меня на руках. Я спас тогда ей жизнь. И потом спасал, много раз.
Этого хватило, чтобы в отце Акселя погасла малейшая искра желания принять парня обратно в свой дом. Он выпрямился и откашлялся. Голос его посуровел и окреп, словно отец мог обмануть сына, убедить, что не прольет ни слезинки.
— Я другого мнения, Аксель, — вымолвил он. — Это не… Мы тебя растили не для того… — Отец покачал головой. — Это просто наглость. Твоя наглость. Прийти в этот дом. Так оскорбить мать. Непотребство… — Он встал. — Я не потерплю.
Мать шагнула вперед, защищая мужа от душившей его жалости. Она протянула руку к Акселю, и ей понравились его крупные, весомые кулаки, холодный пот на коже. Проводив сына к двери, она надела ему на шею полосатое шерстяное кашне, которое в его отсутствие распустила лишь наполовину.
— Ты его раньше носил, — сказала она, будто Аксель был не в курсе. Потом взяла его под руку и вывела на крыльцо. — Ты почти убедил нас, что тебя уже нет в живых. Так что не надо только нас во всем обвинять.
От матери всегда уютно пахло мускатным орехом и апельсиновой кожурой, хотя она редко заходила на кухню — даже ради ценных указаний кухарке.
— Я так боялся, — сказал Аксель. У него дрожал подбородок. Хоть бы никогда не видеть свою Рапунцель их глазами.
— Помни, мы хотим тебе только добра. — На прощание мать дружески-равнодушно похлопала его по руке — и вернулась в дом. Но когда он почти добрел до калитки, она вышла вновь: — Подожди. — Она догнала его и вынула из складок длинной юбки рисунок Рапунцель, опять аккуратно его свернула и перевязала. Когда Аксель забирал его, мать сочувственно улыбалась, словно жалела парня, которого больше не любят мама и папа. А затем повернулась и ушла обратно в дом.
В ночлежке Рапунцель курила длинную трубку из полого тростника с привязанным на конце выдолбленным желудем, в котором горел цветочный лепесток. Отложив трубку, русалка прохладными ладонями провела по горящим щекам Акселя, красным и распухшим от слез, что он лил в поезде. Вытерла ему нос своим рукавом, потом разделась и раздела возлюбленного, который от горя едва мог поднять руки, чтобы она стащила с него свитер. Рапунцель положила себе на грудь его голову и принялась тихонько водить пальцами по изгибам его уха. Она старалась вспомнить слова песен, которые пела под водой, оживить их мелодии, но все они словно бы покинули ее вместе с отрезанным языком. Наверно, такой защитный механизм, подумала Рапунцель, чтобы не слишком горевать о потере.
Аксель тоже несколько раз затянулся из трубки, и его мрачная тоска сменилась грустью. Около полуночи он вывез Рапунцель в «Иглу и чернила», где элегантная старая японка в мужском красном смокинге с пучком седых волос, закрученных, как наутилус, сделала Акселю татуировку на спине.
— Пусть у русалки будет лицо этой девушки, — сказал он, показывая на Рапунцель в кресле. Длинное выпускное платье из секонд-хенда скрывало ее хвост. Татуировщица, сама с ног до головы покрытая морскими драконами, творившими кровавые зверства, давила на педаль машины деревянной ногой. Игла жужжала. Когда она рисовала на коже множество блестящих зеленых чешуек, боль была адская, и Аксель так сжал руку Рапунцель, что она до крови прикусила губу. На вымпеле, трепетавшим под русалкой, татуировщица написала «Жестокая судьба», и ее почерк напомнил Акселю комиксы о морячке Пучеглазе, которые он некогда читал каждое воскресенье после церкви.
— Сколько ты хочешь за это вот, на спине? — спросил владелец казино, пока Аксель сидел в кресле Рапунцель в гостиной особняка и глотал «колеса». Рапунцель была в кухне, доктор пускал ей кровь для переливания.
— В каком смысле? — спросил Аксель.
Владелец казино облизал костлявый палец и поправил зачес над лысиной. Черные блестящие волосы, словно начищенные гуталином, были одного цвета с его костюмом. Он обошел кресло и мягко потрогал Акселя сзади за шею. Тот чуть наклонился, и пальцы босса прошлись по локонам нарисованной русалки, похожим на морские волны.
— В смы-ы-ысле, — промурлыкал владелец казино, — в смысле… сколько?
Как только татуировка зажила, Аксель везде ходил по пояс голым, несмотря на густой холодный туман, который даже не рассеивался над Сан-Жижико поздней осенью. Люди собирались у него за спиной, восхищались искусством татуировщицы, а он по-прежнему играл на променаде на банджо и пел песни о любви к Рапунцель.
— Это не продается. — Аксель наклонился еще ниже, давая хозяину очертить пальцем линии русалочьих бедер на рисунке и спуститься ниже, где кончик хвоста почти касался его ягодиц. Владелец казино шутливо щелкнул резинкой трусов, выбившихся из-под мешковатых джинсов.
— Не бывает ничего непродажного, — весело сказал босс. Он снял крышку вазы на серванте и вынул оттуда толстую пачку банкнот, стянутых резинкой: — Представляешь, сколько дряни можно на это купить для твоей подружки? А на таком молодом парне как ты все заживет за пару недель. У нашего доброго доктора есть новейшие медицинские штуковины. И анестезия с клубничным ароматом в придачу! Ты ничего и не почувствуешь.
Аксель не только согласился, чтобы с него содрали шкуру, но и подписал с владельцем казино куда более страшный договор. Пообещал ему ребенка.
— Вы, молодежь, — разглагольствовал босс, — вечно рожаете нежеланных детей. Так в этом нет убытка. — И предложил Акселю порнографический буклет, замаскированный под медицинский справочник: «Как правильно обесчестить русалку» доктора X. У. Истермана с иллюстрациями автора — скрепки проржавели, и страницы подклеивали друг к другу скотчем.
Ночью в ванной ночлежки Аксель пролистал книжку и ужаснулся — текст и иллюстрации были весьма наглядные, а фотографии и того круче: полноформатный русалочий снафф, девушки после вивисекции — кожа снята, внутренности обнажены. Аксель захлопнул книжку и стал рассматривать в зеркале свою спину и татуировку, мысленно отрывая ее от себя, стискивая зубы и хмурясь, словно хотел безболезненно сбросить кожу одним усилием воли.
А потом отнес Рапунцель на крышу и на «вдовьей площадке», откуда хорошо видно море, нежно и страстно занялся с ней любовью в позе номер 142 из буклета. После чего, глядя на звезды, которые то и дело мигали в сетке дымчатых облаков, и с замиранием сердца думая о собственной ничтожности рядом с ними, Аксель понял: он пошлет все контракты с владельцем казино подальше. Правда, с отказом отдать первенца и ему, и Рапунцель скорее всего придет конец — колючие щупальца головорезов хозяина казино заражали собой все части света. Куда же деваться — разве что в небо?
Перед рассветом он отвез Рапунцель в монастырь Сестринства Посейдоновых Дочерей, чьи массивные ворота были вырезаны из деревянных корпусов списанных кораблей, обросших ракушками.
Колотушкой служил якорь на цепи. На стук вышла высокая монахиня с парализованной рукой и этой клешней схватила Рапунцель за волосы.
