Читаем без скачивания Кембрийский период - Владимир Коваленко

Уши взмахнули.

— Ты считаешь, что я — это она? — палец ткнул в изображение сероглазой. — Но она ребенок.

— Прошло семь лет.

— А зачем ты таскаешь эту картину с собой?

Купец рассказал о мытарствах с портретом. И заметил, что, на худой конец, мог бы забыть опасную вещь на чужбине.

— Зачем — забыть? Я куплю. В Камбрии не скоро такое нарисуют. Повешу над кроватью. Чтобы смотреть по утрам и не стремиться к высшей власти. Что же касается твоих опасений, полагаю, тебе станет легче, если я напишу письмо экзарху Африки. Надеюсь, гонцов, приносящих дурные вести, в империи не казнят? Григорий ваш кто, африканец или грек?

— Армянин… — Сикамб растерялся окончательно. Чтобы самозванка делала вид, будто не знает троюродного брата? А заодно и двоюродного дядю? Из-за странного брака императора Ираклия и степени родства в его династии были странными. Но идея насчет письма ему понравилась. Мол, мер принимать не осмелился, вошел в контакт с объектом, жду решения великолепного.

— Тем хуже, армянского я не знаю. Ему писать по-гречески или по-латински?

И потянулась к висящим на поясе пеналу с перьями и чернильнице. Михаил немедленно предложил свой письменный прибор. Читать странный, хотя и разборчивый почерк базилиссы вверх ногами труда для него не составило.

"Сиятельнейшему и превосходнейшему мужу, экзарху консульской Африки, патрикию Георгию, Немайн верх Дэффид Вилис-Кэдман, та, что владеет всем льном и шерстью Камбрии, шлет пожелания долгой жизни и великой славы! Узнав о священной борьбе, которую преславный патрикий ведет во имя Христово с язычниками-магометанами от посетивших британскую Камбрию торговых людей, я была крайне удивлена характером вывозимых от нас грузов. Это в основном предметы роскоши: тонкая льняная ткань, отбеленная, и черный жемчуг. Имея некоторый опыт в делах военных, пусть и не идущий ни в малейшее сравнение с твоим, а также согласно отзывам сведущих в снабжении армии людей, я всегда полагала, что воюющей стране нужны грубое сукно и лен, и острое железо. За исключением пищи и людей, но, поскольку в такой населенной и плодородной провинции, как консульская Африка, хлеба и рекрутов должно быть в избытке, я в первую очередь обратила внимание на положение с военными припасами. Разумеется, один дромон за один рейс не в состоянии перевезти достаточное количество одежды и оружия, но регулярно ходящий гребной флот мог бы обеспечить твоих солдат не хуже, чем мануфактуры Константинополя. И значительно дешевле. Дромон в состоянии ходить от Карфагена до Кер-Мирддина за две недели и на обратный путь затратит не более. Если исключить время на торговлю — а при заранее согласованном оптовом обмене товаром по заранее условленным ценам оно будет незначительным, один рейс будет длиться месяц, и принесет пятую часть мириады литр груза[8], а за навигацию, которая здесь продолжается с апреля по октябрь, одну целую и две пятых доли мириады литр груза. Это сотни тысяч мечей или наконечников копий. Это пять тысяч комплектов полного вооружения. Всего на одном корабле! Прошу дать мне заказ в эту навигацию, и тогда к следующей в устье реки Туи твои корабли будет ждать оговоренный груз. Оплату я готова принять шелком государственных мануфактур, который здесь ценится превыше золота, и который позволит мне еще более расширить производство военных припасов для твоей непобедимой армии, но подойдут и простые товары, например, хлеб, а также золото и серебро.

С нетерпением жду твоего ответа — я хочу знать, сколько сукна и оружия тебе понадобится, и сколько ты сможешь оплатить. Мои работники — добрые христиане, и рвутся помочь правому делу, но и им свойственна забота о пище земной.

Пребывающая в восхищении великим героем Рима и всего христианского мира, Немайн."

Раньше, чем она завершила письмо, Сикамб разразился громким шипением.

— Ты не камбрийка! Ты армянка! Ты несчастная проклятая багрянородная! Откуда ты знаешь о шелковых эргастериях императора? И о том, что треть из них — в Карфагене? Им запрещено продавать ткань на сторону! Которая гораздо красивее — и ценнее — тех обческов, что я привез в этом году!

Немайн отняла ладони от ушей. Тряхнула головой.

— Не так громогласно, уважаемый. Тем более, что ты желал тайной беседы. Видишь мои уши? Во сколько раз больше твоих? Во столько же раз громче я слышу любые звуки. Поэтому тише. Теперь о письме. Патрикию понравится?

— Человеку, стоящему у нынешнего царя костью в горле? О да! Вот увидишь, он соберет весь шелк Африки, навалит на мои несчастные плечи, и отправит сюда! И совсем не из-за арабов. Из-за того, что без помощи Константинополя он не может увеличить свою армию. Благословенную армию, прикрывающую Карфаген! А помощи он не получит. Потому что ее нет. Откуда, если империя не выиграла ни одного сражения за пятнадцать лет? Но если бы была, он тоже не получил бы поддержки. Ведь если он дойдет до Александрии — а он дойдет, если дать ему еще одно такое же войско, как то, что у него сейчас, долго ли усидит на престоле царь Констант?

— Значит, вместо флота, прибывшего за моей головой, мне стоит ожидать шелкового флота?

— Вполне. Вот только откуда ты возьмешь свой товар?

— Сделаю. Не сама, конечно. Но найму людей, зимой им делать особо нечего. Даже если мечи да брони получатся золотыми — шелк высших сортов у варваров до сих пор появлялся только контрабандой. Так что цену мы возьмем выше золотой. Ну что, успокоился за свою голову? Вернемся к торгу? Как ты относишься к тому, чтобы продать мне весь свой груз оптом?

Названная цена Михаилу не понравилась. С рейса он имел пятьдесят процентов прибыли. Немайн обжимала их до сорока двух. Восемь процентов — законная, хоть и презренная, доля посредника. Впрочем, базилиссе, доившей коз на острове и наливавшей пиво здесь, назвавшей отцом камбрийца-полуварвара, да еще и трактирщика… Ниже содержателей гостиниц в ремесленном сословии Византии стоят разве мясники да булочники. Какого заработка ей стесняться? Разве торговли собой, да ростовщичества.

— Ты знаешь, что я единственный римлянин, который заплывает так далеко на север?

— Знаю и ценю. Иначе раздела бы, как завтра оберу остальных. Я ведь скупила весь лен. И всю шерсть.

— Не весь. Он бы подорожал.

— Весь. На рынке только мои приказчики. Которым оставлено немного товара и велено не торговать оптом. Во-первых, свой народ дороговизной обижать нехорошо. Во-вторых, это поддержало низкую цену пока я скупала товар у остальных.

— Это же противозаконно!

— Не здесь. Хочешь — вынесем на ярмарочный суд. И в любом случае твой рейс не окупится — без моего беленого льна. А я предлагаю фиксированную цену. Я вообще никогда не торгуюсь. Не веришь — поспрашивай. Но эта цена — первого дня ярмарки, учти. Завтра услышишь цифры повыше. С учетом стоимости хранения. Но если ты продашь мне весь груз сейчас и по моей цене, через месяц ты будешь здесь с новым грузом. Который я куплю. И немедленно продам тебе следующий груз. До зимы обернешься еще два или три раза. И потом — с падением Египта цена на лен в империи должна расти, как колосья в июне. Я не права?

Купец только рукой махнул. Он был согласен на все. Раз влез в политику, пошли другие барыши с убытками. На такие ставки Сикамб играть не стал бы, будь его воля. Но тростинка в диадеме не оставила выбора. Стоит доставить письмо, и их головы пойдут в комплекте. Друг с другом и с головой заносчивого патрикия Григория, который может приходиться ей кузеном и дядей. А может и нет! И именно из этого следовало извлекать теперь прибыль, а не из самой торговли.

Прежде, чем девушка, похожая на базилиссу, вышла, Михаил сделал последний ход.

— Великолепная, а ты не заверишь письмо своей печатью?

— Нет, — отрезала сероглазая, — хватит и чернил.

Когда за ней упал полог, купец взглянул на шахматный столик. Положение белых — которыми он играл — было безнадежно. Разговор завершился в двух ходах от мата. Кулак, уснащенный перстнями, грохнул по столику, фигуры подпрыгнули, брызнули в стороны. Все-таки она — базилисса Августина-Ираклия! Настоящая багрянородная, что бы ни плела насчет рождения на Оловянных островах. Ну разве могут здешние варвары так играть в шахматы? И настоящая армянка, как и ее отец. А где пройдет армянин, там греку с евреем и делать нечего!

Вечер прошел в суете. А ранним утром тяжело груженый дромон, несмотря на утренний туман, тихо выскользнул по течению, управляясь одним рулем, и ушел в сторону моря. На берегу сморкалась в подвешенный на поясе платок непризнанная сама собой императрица — утренняя сырость сделала свое дело, — в сопровождении трех дюжин ополченцев своего клана доставившая груз. За грузчиков сошли гребцы, не впервой. А что устали — не беда, до моря донесет течение, а там, если повезет, задует попутный ветер. Если нет, то гребцам быть на веслах, и комиту Валентину придется отвлечься от пасмурных мыслей и заняться обеспечением работы двигателя в двести человеческих сил.