Читаем без скачивания Редкие земли - Василий Аксенов

«Насколько я знаю, вчера вам звонил Вадим», — сказала она. Блажной усмехнулся: «Да, звонил. Вежливый такой. Новый адвокат, что ли? Собирался в пятницу пожаловать».

«Он приедет не в пятницу, а завтра. И привезет вам лично и конфиденциально пять миллионов. Баксов».

Блажной вскочил и зашагал по комнате. Хватался за голову. За грудь. Рванул форменный галстук. Сбросил почему-то мундир. Повернул ключи в двух замках. Вытащил из розеток шнуры двух телефонов. Странным образом некоторые его движения совпадали с ритмом бесконечного танго. Несмотря на жутковатость ситуации, ей стало чуть-чуть смешно. Наконец повернулся к ней.

«Меня это не устраивает. Не нужны мне ваши лимоны. Другое мне нужно, моя краса».

Краса звучит почти как крыса. Он, кажется, рехнулся. Все срывается. Все летит к… На всякий случай она встала и одернула юбку.

«Что же вам нужно, майор?»

«Ты! Ты мне нужна, моя краса! Если хочешь отсюда увезти муженька, ты должна мне отдаться. Сделать со мной то, что ты всякий раз делаешь со своим гадом. Иначе ему конец. Ну давай!»

Они стояли в нескольких метрах друг от друга, в жалкой комнатенке, пропитанной запахом дешевого дезодоранта. Вот так несет изо всех углов во французском «Monoprix», подумала она. Меня заставили тут задержаться после работы. Я нелегальная эмигрантка из Польши. Пришел главный хам секции уцененных товаров и сказал, что, если я ему тут же не дам, он вышвырнет меня на панель. Дрожит от похоти. Дома в подвале ждет меня муж, он прячется от полиции и от консьержа, остался без сигарет и без водки. Я снимаю жакетку. Через голову стягиваю копеечное платьице. Он уже стоит без штанов. Член выпирает из-под белья. Я поворачиваюсь к нему спиной. Пусть берет меня со спины, лишь бы только не лез с гнусными поцелуями. Лишь бы не видеть его рожи. Ну давай, давай, давай…

Блажной, трудясь за ее спиной, бормотал свой бред. «Девочка моя… если бы ты знала… мечта всей моей жизни… Еще в подростковщине… на Плющихе… Не помнишь меня, воришку?.. Ты, недотрога, не помнишь, конечно, не помнишь, не помнишь… Такая неприступная, бля… такая гордая… Бывало, крикнешь из-под арки: „Эй ты!“… А она — ноль внимания, фунт презрения… Я твоего Гена, прототипа детгизовского, чуть не зарезал… И вот теперь я тебя, богачку, тяну… трахаю… как дядька когда-то сеструхе говорил, шворю!.. Ну-ка, перевернись! Нет, не хочешь?.. Хочешь все время в позе?.. Ну давай я твои титечки возьму, поласкаю… Звезда моя!»

Все это полубезумное, а может быть, и полностью безумное бормотание — откуда взялась Плющиха, какая еще общая «подростковщина»? — заставило и ее что-то забормотать на псевдопольском: «Проше пана, проше пана, проше пана», — и все это вкупе с запахом дезодоранта привело к неожиданным результатам: она испытала сильнейший оргазм. После этого он перевернул ее обессилевшее тело и тогда уже, навалившись сверху, залепив ей рот своими губищами, завершил свое дело.

Отполз в угол диванчика, сел там, как дурак, нога на ногу, член высовывался из-под пухлого живота. С закрытыми глазами бормотал что-то бессвязное. Слегка рыдал. Должно быть, что-то основное произошло сейчас в жизни этого вульгарнейшего из вульгарных, подумала она. «Краса моя любезная», — изнуренно выдохнул он. Глаза по-прежнему закрыты. Она поднялась, быстро оделась, задернула все молнии и села в кресло. Нужно дождаться, когда он очухается окончательно. Когда вернемся к теме пяти миллионов. Как в том анекдоте, да только наоборот: «А че ты, бабка, про пять миллионов-то говорила?»

Наконец он оделся по форме, сел к столу и хватанул стакан коньяку. Глаза его теперь сияли пацанским плющихинским счастьем. Она черкнула ему на желтой клейкой бумажке номер своего мобильного и отошла к дверям. «Если вы хотите и дальше со мной встречаться, вам придется на три дня исчезнуть отсюда. Возьмите больничный».

«Все будет, как вы скажете, мадам», — сказал он и снова потянулся за бутылкой. Каков фрукт, даже не вспомнил о пяти лимонах, подумала она и выскользнула из кабинета. В коридоре валандалась сержант Сихина. При виде нынешней хозяйки Краснознаменного изолятора она подобралась и взяла под козырек.

IX. Что-то новое начинается? Или старое завершается?

Вадим Мирославович Бразилевич был моложе меня на пару десятков лет, однако мы общались на равных и слыли друзьями. Он нередко прилетал в Биарриц, чаще один, но иногда и в сопровождении очень милых женских персон. Таковой однажды оказалась даже знаменитая теннисистка, «посеянная в первую десятку мира» Лена Стомескина. Обычно он снимал номер в лучшем отеле Франции, Hotel de Palais, то есть «Дворцовый», чьи терракотовые стены с величественными окнами высились прямо над главным городским пляжем. По прибытии он тут же появлялся на эспланаде, весь в белом, не считая кистей рук и розоватых с голубенькими жилками колен. Да, забыл упомянуть великолепный головенц Вадима Мирославовича с его заметным носом. Водоем всегда отмечал финансиста среди обыкновенных чэллоуэкоу и посылал ему струю с тройным зарядом йодистого содержимого. Финансист ответствовал некоторым твистом головы, однако первые же трусцы джоггинга немедленно приводили в порядок его алчный до атлантических прогулок организм.

Уже на бегу он телефонировал мне:

«Бегу на юг, Базз!»

«В таком случае я поворачиваю на север», — отвечал я.

Мы встречались там, где юг сходится с севером, где-то в районе Старого порта, и там, в круглой бухте, где тон задавали старики и старухи из клуба «Белые медведи», вместе купались, жарились на солнце и бесконечно болтали о Москве. Там же намечали некоторую общую программу: баскет, гольф, поездку в Сан-Себастьян, нынче почти безвозвратно именуемый на баскский манер — Доностией. Самой интересной частью программы, однако, была для нас обоих беседа где-нибудь в уютном баре о современной литературе. Этот Высоколобый Бутылконос — кто его так назвал; ах да, Леди Эшки! — он был настоящим читателем прозы и стихов. Казалось, когда ему читать с его финансовым департаментом «Таблицы», — но он даже представить себе не мог, что какие-то новые книги его избранников «по обе стороны Атлантики» остались им не прочитаны. Мы сидели с ним без конца в полупустых барах, обычно у стойки, и говорили о романах. Послушай, Базз, приступал он, ты как-то вероломничаешь. Только что предсказал в журналах неминуемую деградацию романа самовыражения, вытеснение его торговыми штуками псевдороманов, а сам все поспешаешь в своем излюбленном жанре, все плодишь галерею наших любимых крезанутых байронитов; как прикажешь это понимать? Я в ответ что-то бормотал маловразумительное о размежевании метафоры и интриги, о возникновении узкого круга читателей-соавторов, к которым, безусловно, относишься и ты, мой Бутылконос. Он отпивал свой скоч из тяжелого стакана. А вот за это прозвище мы с тобой еще разберемся, Окселотл Рязанский. Мы спрячем от тебя все источники наших редкоземельных элементов!

В этот раз Вадим позвонил из Москвы. Он сидел на Чистых прудах в ресторане «Шатер», который, как известно, утвердился там на плоту. Сначала он сообщил, что немного покачивает. Три смуглых девки танцуют танец живота. Потом поведал, о чем болтают в городе. Ходят слухи, что в тюрьме «Фортеция» вместе с Геном Стратовым сидят какие-то герои окселотловских романов.

«Я об этом догадывался», — сказал я.

«То есть как это понять?! – вдруг звонко воскликнул он. — Как ты мог об этом догадываться в безмятежном Биаррице?»

«Вот напиши большой роман, Вадим, и тогда больше поймешь», — сказал я.

«Да, кстати, — сказал он. — Тебе привет от нашей хозяйки».

Я сидел в саду и слышал за спиной, как в фиговом дереве копошатся сороки. Я даже оглянулся: что может тут быть «кстати»? Потом понял, что это я сам кстати по ячейкам мобильной связи.

«От Ашки, что ли?»

«Конечно, от нее. Другой хозяйки у нас нет».

Я давно заметил, что, когда речь заходит об этой вечно юной женщине металлургии, Бразилевич возгорается каким-то легким вдохновением. Так бывает, между прочим, с влюбленными подростками. Так во всем мире проистекает. Даже в мусульманском. Предположим, вы говорите подростку Мохамеду: «Смотри, Мох, там Лэйли два ведра угля несет!» — и он сразу начинает слегка трепетать.

«Знаешь, Базз, она просит тебя приехать».

«Когда?»

«Сегодня. Ты еще успеешь добраться до Де Голля на рейс Эр Франса в шестнадцать ноль пять. Билет для тебя зарезервирован».

«А что там за пожар?» — спросил я. Он хмыкнул: «Да никакого пожара нет. Просто женщина сидит одна, без Гена, без Ясно, впадает иногда в угнетенное состояние. Может быть, просто хочет поговорить с тобой о судьбе байронического романа».

Признаться, я был крайне удивлен. Никогда прежде я не получал таких поспешных приглашений из «Таблицы». Скорее уж наоборот, нередко я слегка навязывался, чтобы поговорить о месторождениях празеодима. И вдруг до меня дошло, что приближается то, что мне мерещилось всю последнюю неделю интенсивного сочинительства и воображения.