— Клянусь рогами Вельзевула! У вас проницательный ум и доброе сердце, и было бы грешно, друг мой, отягощать вашу голову заботами. Если я думал о вас плохо, пусть Господь меня простит! Но я обещаю вам, что больше этого никогда не случится!
Пока три второстепенных персонажа нашей истории скрепляли этот договор о прощении и раскаянии, положение четвертого, то есть главного героя, становилось все более затруднительным.
Сердце Тибо переполнилось бешеной ненавистью.
Сам того не заметив, из эгоиста и завистника он превратился в злодея.
— Не знаю, — вдруг закричал он, сверкая глазами, — что мешает мне ужасным способом покончить со всем этим!
Услышав это очень смахивающее на угрозу восклицание, и особенно тон, которым оно было произнесено, сеньор Жан и г-жа Сюзанна почувствовали, что какая-то большая опасность, неведомая и неслыханная, нависла над всеми.
Сеньора Жана не так легко было испугать.
Во второй раз он двинулся к Тибо со шпагой в руке.
И во второй раз бальи остановил его.
— Сеньор Жан! Сеньор Жан! — прошептал Тибо. — Уже во второй раз ты хочешь проткнуть меня насквозь своей шпагой; стало быть, ты во второй раз мысленно совершаешь убийство! Берегись! Грешат не только делом.
— Тысяча чертей! — вне себя закричал барон. — Похоже, этот мерзавец мне нотацию читает! Приятель, вы хотели только что насадить его на вертел как зайца; позвольте мне нанести всего один удар, какой матадор наносит быку; обещаю вам, от этого удара он не оправится.
— Сжальтесь над вашим бедным слугой, который на коленях умоляет вас, — сказал бальи. — Отпустите этого человека с миром, монсеньер, соблаговолите вспомнить, что он мой гость и в моем скромном жилище ему нельзя причинить зло или увечье.
— Пусть будет по-вашему! — ответил сеньор Жан. — Но я отыщу его. В последнее время о нем ходят нехорошие слухи и в вину ему вменяется не только браконьерство. Его видели и узнали, когда он бегал по лесу в сопровождении особенным способом прирученных волков. По-моему, негодяй все субботние ночи не ночует дома и чаще седлает метлу, чем подобает доброму католику; мне говорили, что койольская мельничиха жаловалась на его колдовство… Хорошо, не будем больше говорить об этом; я прикажу осмотреть его дом и, если мне там что-то покажется не в порядке, велю уничтожить это ведьмино гнездо, которое не потерплю во владениях его высочества герцога Орлеанского. Теперь убирайся, да поживее!
Этот выговор и эти угрозы сеньора Жана крайне ожесточили башмачника.
Все же он воспользовался тем, что путь открыт, и вышел из комнаты.
Благодаря своей способности видеть в темноте, он прошел прямо к двери, открыл ее и, переступив порог дома, где навек похоронил сладкие надежды, так яростно хлопнул дверью, что стены задрожали.
Ему пришлось подсчитать бесполезную трату желаний и волос, сделанную за этот вечер, чтобы удержаться и не попросить уничтожить в пламени этот дом со всеми, кто в нем находился.
Прошло десять минут, прежде чем Тибо обратил внимание на погоду.
Дождь лил как из ведра.
Но этот дождь, хотя он был ледяным — и даже именно поэтому, — благотворно подействовал на башмачника.
Как наивно сказал добрый Маглуар, голова его горела.
Выйдя от бальи, Тибо бросился бежать куда глаза глядят.
Он не искал какого-то определенного места.
Ему хотелось простора, свежего воздуха и движения.
Бесцельный бег привел его сначала в лес Валю.
Но он не замечал, где находится, пока не увидел вдали койольскую мельницу.
Проходя мимо, он послал глухое проклятие красивой мельничихе, затем пронесся как безумный между Восьенном и Койолем и, когда впереди показалась темная масса, бросился туда. Это был лес.
Перед ним лежала дорога, ведущая от последних домов Ама через Койоль в Пресьямон.
Он наугад пустился по ней.
XIV
ДЕРЕВЕНСКАЯ СВАДЬБА
Едва войдя в лес, Тибо оказался среди своих волков.
Он был рад этому и, замедлив бег, позвал их.
Волки подбежали к нему.
Тибо ласкал их, словно пастух — своих овечек или охотник — своих собак.
Это было его стадо, его свора.
Стадо с горящими глазами; свора с огненными взглядами.
Над головой Тибо, среди сухих веток, бесшумно пролетали жалобно стонавшие неясыти, скорбно ухавшие совы.
И на ветках, словно крылатые угли, светились глаза ночных птиц.
Тибо, казалось, был центром адского круга.
Не только волки к нему ластились, ложились у его ног, но и совы с сычами льнули к нему.
Сычи задевали его волосы своими бесшумными крыльями; совы усаживались к нему на плечи.
— Ах, значит, я не всему творению враг, — пробормотал Тибо, — меня ненавидят люди, но звери и птицы любят.
Тибо забыл о том, какое место в мироздании занимали любящие его живые существа.
Он не вспоминал о том, что эти твари ненавидят человека и прокляты человеком.
Он не думал о том, что они именно потому и любили его, что он среди людей стал тем, чем они были среди животных.
Ночным существом!
Хищным человеком!
Тибо не мог совершить ни малейшего хорошего поступка в окружении этого сброда. Но он мог сделать много дурного.
Тибо улыбнулся, подумав о том зле, какое он мог причинить.
До его хижины оставалось пройти еще льё; он чувствовал себя уставшим. Неподалеку стоял дуб с большим дуплом. Тибо знал его и, оглядевшись, направился к нему.
Если бы он заблудился, волки вывели бы его на дорогу: они словно угадывали его мысли и предупреждали его желания. Сычи и совы, перелетая с ветки на ветку, прокладывали дорогу, волки бежали впереди Тибо, указывая путь.
Дерево стояло в двадцати шагах от тропинки.
Как мы сказали, это был старый дуб — из тех, чей возраст исчисляется не годами, а веками.
Деревья, живущие в десять, двадцать, тридцать раз дольше человека, не считают дней и ночей, подобно людям: они замечают лишь смену времен года.
Осень для них сумерки, зима — их ночь.
Весной для них наступает рассвет, летом — день.
Человек завидует дереву, как мотылек мог бы завидовать человеку.
Сорок человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить ствол этого дуба.
Время, каждый день откалывая по щепочке концом своей косы, выточило в стволе дупло размером с обычную комнату.
Но вход в него едва пропускал одного человека.
Тибо протиснулся внутрь.
Он нашел нечто вроде сиденья, образовавшегося в толще дерева, устроился так же удобно и уютно, как в вольтеровском кресле, пожелал доброй ночи своим волкам и совам, закрыл глаза и уснул.
