Читаем без скачивания Девятый чин - Олег Егоров

— Да ставьте куда угодно, лишь бы температура была. — Миловидная сестра, дернув плечиком, вышла из палаты.

— Чем вы занимаетесь в палате моего мужа?! Пропустите меня! — донесся из коридора знакомый женский голос. — Вот разрешение от главврача!

«А главврач, несомненно, дама преклонных лет, — смекнул Брусникин. — Хотя Людмила, конечно, особа интересная во всех отношениях, но прическа — важнее».

— Почему ты лежишь обнаженный?! И что здесь делает эта лахудра?! — Людмила, нагруженная двумя сумками, ворвалась в палату, как вихрь. — Вызвал слесаря-сантехника, оставил его одного в квартире, кот еще какой-то приблудный урчит в духовке, а я — со всем разбирайся! Нет, я понимаю, Печорин важнее! Как предплечье?

— Жить будет, — отозвался Брусникин.

Людмила уже выставляла на тумбочку судки, а полки заполняла фруктами. Никита следил за ней с двояким чувством — именно: любви и досады. Просто удивительно, как мужчина, подстреленный на поединке, выигрывает в глазах жен и любовниц. Даже если он стрелялся из-за посторонней юбки. Даже если он вообще не стрелялся, а был секундантом, задетым шальной пулей, выпущенной из невесть как попавшего на репетицию боевого оружия. Здесь важен сам факт дуэли. Жертва дуэли, будь она хоть трижды секундантом, заслуживает женского сострадания и, само собой разумеется, горячего куриного бульона.

— Насчет слесаря я не понял, — встрепенулся вдруг раненый. — С этого места поподробней, пожалуйста.

— Читай! — Жена сунула ему вполовину свернутую газету.

— «Небывалый ураган пронесся по столице, — вслух прочитал Никита. — В общей сложности более ста тысяч деревьев истребила разбушевавшаяся стихия. Только в одном Битцевском парке и на Лосином острове шквальный ветер смел с лица земли около восемнадцати тысяч единиц зеленых насаждений…» И при чем здесь слесарь?

— Выше бери, — пояснила жена, протирая салфеткой набор столовых инструментов, включавший несколько ложек, ножи, вилки и почему-то еще щипцы для колки орехов.

— «Популярный и талантливый актер театра „Квадрат“ Никита Брусникин, полюбившийся широкому зрителю за успешно сыгранные роли в кинофильмах „Хахаль“, „Хахаль-2“ и „Ангельское терпение“, премьера которого состоится уже на днях, стал жертвой творческих экспериментов скандально известного режиссера Германа Васюка. Как нам удалось выяснить у непосредственных участников событий, обуреваемый тщеславием Герман Васюк, о котором в последние годы стали изрядно подзабывать, предложил (читайте: спровоцировал) исполнителю роли Печорина встать под настоящую пулю. Стремление режиссера понятно: его цель — скандал. Но каково молодому гению и его поклонникам? К счастью, на данный момент жизнь молодого дарования, прооперированного в Англии лучшими специалистами, уже вне опасности. Мы от всей души желаем ему скорейшего выздоровления и с нетерпением ждем новых блистательных ролей».

— Туманов уже звонил. — Жена знаменитости ложкой зачерпнула бульон из судка. — Открой рот. Тебе предлагают главную роль в фильме «Теща президента». Сценарий я прочитала. Роль телохранителя — пальчики оближешь.

— Допустим, я вдруг полюбился широкому зрителю, — Никита присел на кровати. — Допустим, он даже одевается в магазине «Три толстяка». Но слесарьто здесь при чем?

— Отвечаю, — Людмила чуть ли не насильственно впихнула Брусникину в рот ложку бульона. — В ту ночь, когда ты закрыл своей грудью пьяницу Кумачева, я вернулась домой за феном. Дверь, само собой, нараспашку. И слесарь в ванной смеситель меняет. Милый человек. Соломоном Абрамовичем звать. Сказал, что ты попросил снять немецкий смеситель и установить израильского производства. Тут милиция набежала. Естественно, дверь-то нараспашку, вот соседи и вызвали.

— А смеситель? — отстранив очередную порцию бульона, спросил Никита с тревогой.

— Когда все объяснилось, Соломон Абрамович смеситель забрал с собой, — успокоила Брусникина верная супруга. — Все равно у него внутри раковина. Сегодня поставит израильский.

— Кстати, он фен твой не прихватил? — Никита угрюмо воззрился на жену. — Вдруг там тоже раковина внутри? Слесарь Соломон Абрамович. Если б кто другой рассказал, ни за что не поверил бы.

— Так вы уже знакомы? — удивились Людмила.

— С кем? Со слесарем?

— Со Штуцером Францем Карловичем, женихом Алевтины.

— Да, — замогильным голосом отозвался Никита. — Со штуцером. С фузеей. С мушкетом. Еще с трехлинейкой познакомлюсь, и можно будет играть телохранителя свекрови президента.

— О чем он говорит? — спросила Людмила у сестры, зашедшей взять градусник.

— Бредит, — пояснила та. — Но температура почти в норме.

Стряхнув градусник, она подошла к постели Шолохова.

— Готовьтесь, больной, — поправляя одеяло, предупредила сестра опера. — Через минуту за вами придут.

— Что с ним? — Брусникин повернул голову к соседу, пребывавшему в беспамятстве.

— В канаву упал. — Сестра брезгливо поморщилась. — Такой уж у нас контингент. Милиция часто в канавы падает. Один даже в котлован упал, представляете? А о вас вчера по телевизору сообщали! И еще несколько корреспондентов внизу дожидаются! Но у нас — строго. Режимное предприятие. Без разрешения главврача только ближайших родственников допускают.

Сестра, прежде чем выйти, косо глянула на Людмилу.

— А с котом что?! — спохватился вдруг Брусникин.

— Сначала объясни, будь так любезен, зачем ты его в духовку посадил? Тебе совсем уже есть нечего? Или у тебя вкусы поменялись? Печеный кот в яблоках теперь любимое твое блюдо? — жена сердито уставилась на Брусникина.

— Умоляю, Людмила! Я аквариум с духовкой перепутал, когда на репетицию опаздывал! — Никита приложил здоровую руку к сердцу. — Что с котом?!

— Успокойся. — Она достала из косметички стопку бумажек, нижние края которых были аккуратно нарезаны полосками, словно бороды самодеятельных Дедов Морозов. — Кот породистый. Его хозяева наверняка ищут. Я объявления написала, а вечером расклею.

— Дай сюда! — Никита вырвал у нее всю стопку, запихал в рот и, тщательно разжевав, проглотил.

Глаза его при этом несколько вылезли из орбит, но в сравнении с тем, как вылезли из орбит глаза Людмилы, это были сущие пустяки.

Нащупав на тумбочке стакан с водой, Брусникин осушил его одним духом.

— Не сметь! — нацелив указательный палец в Людмилу, просипел он свирепо. — Мой кот! Убью!

— Извини, — жена испуганно прикрылась косметичкой. — Не знала. Клянусь. Мы купили кота?

— Чтоб никакой сантехник! — все еще бушевал Никита. — Никакой Штуцер! Близко!

— Да он сыт, здоров и нагадил под кроватью! — перешла в атаку женщина-парикмахер. — Я даже вымыла его сопливую морду и вычесала все колтуны!

— Это у тебя колтуны, — наконец успокоился Брусникин. — А у него — лицо. Запомни.

— Запомнила, — кротко отозвалась Людмила. — У него — лицо. У меня — кривая рожа. Все ясно. И легко запоминается.

— У тебя тоже лицо, — Никита притянул Людмилу к себе и нежно обнял. — Самое породистое и одухотворенное. Мата-Хари с тобой рядом не лежала.

— А с тобой? — насторожилась жена.

И тут они оба прыснули. Сперва прыснули, затем — расхохотались. Причем до слез.

— Как звать-то его? — Людмила вытерла глаза носовым платочком. Заодно и высморкалась.

— Никак, — поставил ее Брусникин перед фактом. — Сам приходит, когда захочет.

Вскоре Шолохова увезли на операцию. Собралась и Людмила.

— Пора, мой друг. — Поцеловав мужа, она бодро подкрасила губы. — Веди себя хорошо, а меня Роза Лохнович на Зубовской дожидается.

— С Богом. — Никита перекрестил жену. — Зайди потом в церковь. Свечку поставь.

— Ты ж у нас неверующий. — Жена подозрительно воззрилась на Брусникина. — Такими вещами не шутят. Свечку-то поставить за кого?

— За неверующих. — Никита отвернулся к стене.

Разбудил его бывший директор театра «Квадрат» Лохнович:

— Ну, здравствуй, герой!

И снова на тумбочку были возложены яблоки с апельсинами.

Никита первым делом глянул на соседнюю кровать. Андрея уже привезли, и он крепко спал после наркоза.

— Ты как сюда проник? — вторым делом обратился к Лохновичу раненый.

— От коллектива. — Директор был сама загадочность.

Тайна, однако, рассеялась, как только он выложил на больничное одеяло петицию.

— Подпиши. — Аристарх Моисеевич обнажил шариковую ручку.

Выстрел, прогремевший на подмостках «Квадрата», подобно выстрелу крейсера «Аврора», явился сигналом для выступления театральных масс, недовольных политикой новой администрации. Возглавил мятеж ранее смещенный Лохнович.

— Все решится завтра, — возбужденно поделился Лохнович с Никитой. — На общем собрании коллектива. Иуда Штейн последний день сидит в чужом кресле. Но нам не хватает знамени.