и прочих ништяков с приставкой «спец» (включая спеццены для спецлюдей), отделяющих элиту от простых смертных, это именно «вроде как».
Представители элиты если и встречаются с народом, то как правило, с заботливо отобранным.
Разумеется, это не позорнейший театр плохих актёров в погонах, как в моём времени, но партийные Вожди живут в центре столицы, и если вдруг их посещает странное желание «пойти в народ», то дальше ГУМа, ЦУМа и полутора дюжин близ расположенных магазинов, затоваренных, по меркам Страны Советов, вполне неплохо, они не ходят.
А народ там, конечно, попадается разный, но, за редким исключением, прошедший через многочисленные (и часто негласные) проверки. Не прошедших под разными предлогами отселяют — кого на окраины столицы, а кого и на сто первый километр.
Если и критикуют что-то москвичи, встретив вышедшего «в народ» товарища, облечённого Высоким Доверием Партии, то, как правило, на уровне нехватки колбасы в отдельно взятом магазине, или плохо работающего общественного транспорта на конкретном маршруте. Сигнализируют, так сказать…
Ценят москвичи своё привилегированное положение, ох как ценят! Да и как не ценить, если «колбасные десанты» из соседних областей — притча во языцех, источник постоянных насмешек и анекдотов. А вот они, москвичи, избранные…
… и разумеется, речь не о колбасе, а вы что подумали⁈ Большой и Малый театр, музеи, насыщенная культурная жизнь…
А диссиденты… а что диссиденты? Есть, конечно, куда без них…
Здесь, в Москве, они на виду, и винтят их сравнительно аккуратно — потому как есть та самая «общественность» в достаточных количествах, иностранные журналисты и дипломаты, которые в некоторых, очень отдельных случаях, могут «выразить обеспокоенность». Эта самая «обеспокоенность» и «общественность» нисколько не мешают задерживать диссидентов, но задержаниям стараются придать хотя бы видимость законности, ну и, говорят, бывают случаи, когда задержанные отделываются лёгким испугом и беседой…
… ну и подпиской, куда ж без неё!
В провинции же с ними в принципе не церемонятся. Спектр инструментов в борьбе с инакомыслящими достаточно широк, но в первую очередь это «дурка[iii]» и фальсификация уголовных дел[iv]…
… и с тех пор если и изменилось что-то в родном Отечестве, то разве что, отчасти, инструментарий, но никак не принципы работы!
— Да что за чёртовщина… — негромко ругнулся я, ускоряя шаги и сворачивая во дворы.
Все эти рассуждения… Вот какого дьявола они так не вовремя лезут в голову⁈ Понятно, что нужно проводить анализ ситуации, в которой я теперь живу, но почему, когда я дома, в голове у меня мысли о девчонках, спорте, будущих одноклассниках… вскочившем на носу прыще, в конце концов.
Словом, обо всех тех вещах, что и должны волновать нормального подростка!
А на улице, стоит мне увидеть ЗИЛ или Ответственного Товарища, меня триггерит на политику! Как рубильник в мозгах переключается!
Чёрт бы с ними со всеми… в нормальной стране — плюнуть и забыть! Ну, такая вот особенность, ничего страшного… бывает.
Но боюсь, у меня в такие минуты и выражение лица делается… неправильным. Не советским.
Опять таки — не слишком большая проблема, потому что подросткам, по умолчанию, положен широкий спектр эмоций, и среди них, разумеется, скепсис, раздражительность и всё то, через что проходит обычный подросток в период взросления.
В обычной школе, в обычном московском дворе — мелочь, не стоящая внимания! Ну, лицо какое-то не такое… кто особо всматриваться будет?
Но вот здесь, в центре, где партийных товарищей, чекистов, дипломатов и прочих полубогов едва ли не больше, чем простых смертных, внимания ко мне будет несколько больше, чем мне хотелось бы. Многим, чёрт бы их побрал, наблюдательность по должности положена…
А я, чёрт подери, и без того фигура достаточно заметная! Все эти десятки, сотни, тысячи мелочей, отличающих меня от местных… Попаданец — как диагноз!
' — А с учётом моего диагноза…' — мелькнуло опасливое, и мысли заскакали в черепной коробке, подстёгиваясь гормонами подросткового тела, доскакавшись до того, что я всерьёз начал прикидывать, как именно буду кончать жизнь самоубийством, если меня вдруг поместят в сумасшедший дом…
' — Мама документы забрала из больницы, — горячечно думаю я, — но если заинтересуются, начнут копать, это на раз вскроется!'
Свернув во дворы, я начал потихонечку остывать, размышляя уже не о дурке и методах самоубийства, а о том, как бы мне получше мимикрировать под окружающую действительность. Идей много… но насколько они осуществимы, будем посмотреть!
— Да мать твою… — из подъезда вылетел мясистый приземистый парень из тех, о которых говорят, что их проще перепрыгнуть, чем обойти, на ходу накидывая на плечи пиджак и глядя куда-то наверх, в окна покинутого дома, — Машка, сука! Ещё раз…
Пробегая мимо меня, он споткнулся, и я придержал парня за локоть, не дав упасть.
— Какого хера… — яростно выдохнул он мне в лицо, обдав парами алкоголя и табака.
— Хули ты тут забыл, щенок⁉ — парень моментально нашёл крайнего в моём лице, и, развернувшись, попытался отвесить затрещину.
Прикрыв голову предплечьем и выставив локоть, блокирую, и, как это делал тысячи раз, отрабатывая связки…
… и даже через предплечье мне прилетает ох как крепенько! В руку, но так, что отдаётся в голову, и это не нокдаун, но вполне ощутимо! А я ведь не только прикрылся, но и уклон начал делать…
Пошатнувшись, возвращаюсь назад и локтем правой руки бью снизу в выставленную челюсть. Нокаут! Поверженный титан пал на заплёванный асфальт у подъезда!
… и только теперь мозг, перестав генерировать действительные или мнимые ужасы о советской карательной психиатрии, переключился на здесь и сейчас! А здесь и сейчас я…
… возле подъезда какой-то общаги, а на лавочке трое аборигенов празднуют наличие свободного времени и денег распитием спиртных напитков.
— Ах ты ж… — один из аборигенов начал вставать, и пустой гранёный стакан уже падает на землю…
… уже срывается с соседней лавочки второй, выставив вперёд коротко стриженную голову…
— Н-на! — ногой, по футбольному, пробиваю, как по мячу, в грудь первому из дружков обиженного мной бугая, и тот, хрюкнув, обвис на носке ботинка ёкнувшим животом.
Секунда, может, полторы… и я почти успеваю уйти от второго, врезавшегося в меня по всем канонам регби! Уронить, впрочем, себе я не дал, и после короткой возни, ощущая утекающие мгновения и ожидая, что вот-вот мне в голову прилетит выломанная из лавочки доска, или вонзится в почки намозоленный пролетарский кулак, улучаю момент, и бью регбиста лбом в переносицу.
— Н-на… — на выдохе! А потом серия — кулаком в печень, коленом в челюсть…
… и бежать, бежать…
А за спиной уже орут…
— Сука! Стоять! Хуже будет!
