Читаем без скачивания Гражданин Том Пейн - Говард Фаст

Лоренс сказал Пейну:

— Подавайте в отставку, не ждите, пока они вас уволят. Что-то будет, Пейн, — я не знаю, это только Богу известно. — И, помолчав, прибавил: — Я, знаете, тоже так поступлю. Пусть ищут для своего Конгресса нового президента.

Пейн подал заявление об уходе.

А в Филадельфии собиралась гроза.

Лишь внешне Филадельфия выглядела спокойной, но даже и это внешнее спокойствие быстро истощалось. Этот квакерский город, занятый сначала англичанами, взятый затем назад американцами, был столицей революции. Был не только географическим, но также идеологическим центром Штатов, ибо первоначальный пыл Бостона скоро охладел и массачусетские фермеры, которые в клочья разнесли когда-то британскую армию под Конкордом и Лексингтоном, возвратились, большею частью, снова к родимому плугу и заступу. Упрямое, обостренное чувство личной свободы, присущее янки, неразрывно связывалось для них с неподатливой, каменистой землей, которая их породила, а неистовая независимость делала их малопригодным материалом для ведения войны, исключая тот вид военных действий, который они инстинктивно избрали для себя сами — то есть партизанский. Тот факт, что партизанская война могла бы завершить противоборство гораздо раньше, ничего не менял: война велась иначе, и янки отошли от нее.

Львиную долю борьбы, таким образом, досталось вести населению центральных областей, в особенности Пенсильвании, хотя также — выходцам из Джерси и Нью-Йорка, частям, сформированным из жителей Коннектикута, Род-Айленда, Делавэра и Мэриленда, южан из Виргинии и Каролины. Но ядро регулярных частей — те несколько тысяч, что голодали, холодали, томились жаждой, но даже в самое страшное время не отступились от исхудалой фигуры, мало похожей на прежнего Вашингтона, почти целиком составляли сыны Пенсильвании и Джерси. Для них Филадельфия была алтарем революции, и самый черный день для них настал тогда, когда Конгресс сбежал без единой попытки отстоять этот город.

Англичане, в глазах которых Филадельфия не имела особой цены, поскольку Нью-Йорк был уже ими взят, а позволить себе стоять гарнизоном в двух городах они не могли, оставили ее, столь же мало помышляя об обороне, как до них — американцы. Вступая в город снова по пятам красных мундиров, солдаты Континентальной армии не выказали ни ликования, ни снисхожденья. Они желали отплатить Филадельфии — и, хотя бы отчасти, отплатили. Город встретил их грязным, заваленным мусором; дома были разрушены, разграблены, чудесный филадельфийский чиппендейл, краса и гордость колоний, — изрублен в щепки, выпотрошен, разломан. На этот раз американцы входили в город со штыками наголо. Во главе пенсильванцев шел Уэйн, мужчина резкий, жесткий, как ножевая сталь.

— Всякий тори, — молвил он встречающему их комитету из именитых горожан, — это падаль, мешок с вонючим г…ом.

Горожане привыкли к сильным выражениям, но такое было уж слишком. Они заявили о своей лояльности.

— Не знаю, как вы понимаете лояльность, — сказал им Уэйн, — но отныне вы ее будете понимать, как я.

Однако разобраться, где тори, а где повстанец, оказалось невозможно. Кто мог сказать, который из тысяч горожан, остававшихся в Филадельфии, когда пришли англичане, лоялен, а который нет? В осведомителях недостатка не было, но даже самых озлобленных из них пугала перспектива кровавого террора, который могли повлечь за собою огульные обвинения. Народ в центральных областях крутой, но все же не до такой степени.

И потом, Пенсильвания была страною народовластия. Из штатов, объединившихся в союз, она всего ближе подошла к правлению работников и фермеров — боевых работников и фермеров, которые сами в те дни, когда началась война, создали свою либеральную конституцию, свою однопалатную форму правительства. Костяк этого населения составляли первопроходцы в одежде из оленьей кожи, которые давно поклялись, что скорей перейдут на язык своих длинноствольных ружей, нежели позволят аристократам завладеть их землей.

В этот бурлящий котел и угодило, точно камень, дело Сайласа Дина — и раскололо его надвое.

Робердо показал Пейну письмо, адресованное Роберту Моррису, который за последнее время прибрал к рукам мучную торговлю в центральных областях. Письмо попало к Робердо путями, о которых он предпочитал не распространяться — мало ли какие бывают способы. Строка, указанная им, гласила:

«Доброе бы свершилось дело в нашей стране для людей благородного званья, если бы господина Томаса Пейна не было в живых…»

— Могут убить меня, если им так не терпится, — пожал плечами Пейн. — Пробовали уже…

— Да будет вам. Прошли те времена, когда вы могли воевать в одиночку.

— А вы что предлагаете?

Робердо предлагал выступить в открытую. Для начала — собраться у него в доме. С теми, которым можно доверять, — и у него, и у Пейна такие найдутся. Завтра вечером, сказал он.

— Завтра так завтра, — согласился Пейн. Он очень устал; можно взяться за оружие, ратовать за идеи революции, писать воззвания к согражданам в поддержку справедливой войны, раскрывать заговоры, противостоять группировкам; можно лишиться доброго имени и работы, которая тебя кормит, стать предметом ненависти и презренья, кричать во весь голос о том, что солдаты Дерутся и умирают и Филадельфия не для того только существует, чтобы взвинчивать цены на продовольствие, одежду, военное снаряжение, домашнюю живность, — но у человека есть предел. Не так-то весело знать, что тебя замышляют убить; от этого становилось страшно, как никогда не бывало на поле боя — страшно пройти по темной улице, или выпить лишнее, или заснуть, не заперев дверь в своей грошовой конуре.

Когда он последний раз увидел себя в зеркале, то обнаружил внезапно, что стареет. У глаз и на щеках проступила сеть морщинок. Вот, значит, как, корсетник Пейн. Ирен Робердо вышла замуж, ждала ребенка. Мир шел своим путем, а из ручного зеркальца на него смотрел Пейн, нищий революции.

Славная собралась компания в доме Робердо, отметил про себя Пейн. Надежная; каждый проверен, на каждого можно положиться.

Был тут Дэвид Риттенхаус, ученый и мастеровой, человек состоятельный, который тем не менее не гнушался работать руками; был Джексон Гарланд, который, до того как его кузницу разгромили англичане, отлил для Гарри Нокса сорок девять орудий. Гарланд был шотландец, худой и желчный на вид, но человек с головой; Пейну не раз доводилось слушать, как он излагает свою теорию создания в будущем союзов по роду работы. Был капитан Континентальной армии Чарльз Уилсон Пил, удивительный художник, беззаветно преданный Вашингтону. И был полковник Мат-лак — хотя и квакер, но понимающий, что есть вещи, за которые все же стоит воевать, — он в свое время заявил во всеуслышанье, что лучше сложит голову, воюя против своих братьев, чем будет дожидаться, покуда Моррис со своими соумышленниками похоронит пенсильванскую конституцию. И молодые капитаны Томас Шейни и Франклин Пирз, ветераны пенсильванской пехоты Уэйна. Вдобавок они могли рассчитывать также на активную поддержку со стороны Лоренса и Джефферсона, которых не было в числе присутствующих.

Робердо велел подать вино и печенье; затем объявил собрание открытым. Все притихли, серьезные, слегка растерянные, смутно предчувствуя возможные последствия открытого раскола внутри Континентальной партии и оттого сознавая, что они ступили на опасную почву. Организованное восстание все еще было очень новое в этом мире дело; организованный радикализм, откалывающийся от правых внутри самой революции, — совершенно новое.

Робердо, взволнованный и красный, предложил, чтобы Пейн взял слово и сформулировал, в чем заключается основная цель собрания. На что Пейн поспешно возразил:

— Я не хотел бы навязываться со своими мнениями. Могут сказать, что я здесь, в сравнении с остальными, — фигура незначительная. Было бы, вероятно…

— Нет, черт возьми! Сейчас не время вилять, деликатничать, — сказал Матлак. — Вы, Пейн, понимаете суть дела — стало быть, вам и слово.

Пейн обвел взглядом остальных; там и сям утвердительно кивали головой. Он заговорил спокойно, но быстро:

— Мне нету надобности делать длинное вступленье. Было время, когда революция была для всех нас внове, теперь мы с нею прожили уже немало лет — не столько, может быть, чтобы постигнуть до конца, чтоб досконально знать, какую мы заварили кашу и как ее лучше расхлебать, но все-таки достаточно, чтоб уяснить себе в известной мере ее построенье. Революция есть метод применения силы партией, не стоящей у власти, в нашем понимании — партией народа, которая никогда еще в истории планеты у власти не стояла. Когда тринадцать штатов нашей конфедерации пришли в движение с целью захватить власть в свои руки, то вся конфедерация в целом оказалась тем самым вовлечена в мятеж против Британской империи.