— Элейне! — настойчиво повторила Антиль. — Его там нет.
Только тут Элейне обратила внимание, что та едва держится на ногах.
— Что ты с ним сделала, мама?
— Я спасла ему жизнь, — просто сказала Антиль. — Но это все, что я смогла для него сделать.
— Что ты сделала?!
— У меня было мало времени, — жалобным тоном сказала Антиль. — Ровно столько, сколько он падал. Я не успевала ни подумать, ни взвесить. В этот миг не было ничего важнее его жизни. Остальное не в счет.
— Но ты можешь сказать, где его теперь искать?
— Не «где», — чуть слышно отозвалась Антиль. — «Когда».
— Что? — Элейне была ошеломлена. — Что ты сделала?
— Я вытолкнула его отсюда прочь, со всею силой своего желания сохранить ему жизнь. Я не знаю, чем измерить силу моего толчка. Разве что моей любовью.
— Но… сколько?
— Элейне, я не знаю. Я не считала, у меня не было времени. Я только сохранила ему жизнь.
Минуту Элейне стояла, словно пораженная громом.
— Но почему вперед? — спросила она. — Почему не назад, во времена расцвета нашего владычества, где у него был бы шанс занять подобающее ему положение? Подумай, на что ты его обрекла! В лучшем случае на пожизненное рабство у этих… — Она мотнула головой на экран. — Посмотри на них еще раз! Вот в чьих руках жизнь твоего Туолле!
— Ты не хуже меня знаешь, что путь назад заказан, — устало сказала ей Антиль. — Назад идти нельзя. Закон запрещает попятное движение. Туолле слишком яркая и непредсказуемая личность, чтобы позволить ему оказаться в прошлом и, возможно, зациклить его. Я сама моделировала его психику. — В голосе ее пробилась гордость. — Перенос Туолле в прошлое, безусловно, не остался бы без последствий. Ответственность за временной парадокс я на себя взять не осмелюсь. И еще раз повторяю, Элейне, у меня не было времени. Кто знает, — добавила она задумчиво, — может быть, к тому времени они разовьются?
— А ты подумала о его гордости? И не предпочел бы он сам оказаться мертвым?
— Вот о чем я не думала совершенно точно, так это о твоей гордости, Элейне. Я спасла своего внука, дороже которого у меня нет ничего в жизни. И сейчас, уходя, я обещаю, что буду искать его, найду его и верну народу его короля, а тебе — твоего сына. Это мой собственный проект. Присоединяйся, если можешь.
Густой туман наполнял уже весь их зал. Внизу орды дикарей, оказавшись перед сомкнутыми стальными дверями лифтов, крушили их, в щепы ломая свои рогатины и дубины.
— Я только сейчас осознала в полной мере, — сказала Элейне, глядя на плывущий за окном пейзаж, — насколько все это, — она имела в виду проект, — было сделано для него. Для того, чтобы он воспользовался этим. И вот все осуществлено, спасена та часть наследства, какую мы только в силах были спасти. Но Туолле этим не воспользуется.
Пелена ароматного пара поглотила ее, а затем Антиль и дикари, столпившиеся внизу, закричали от охватившего их суеверного ужаса, наблюдая, как высоко над их головами тает казавшийся несокрушимым монолит устремленной в небо башни. Буквально на их глазах она растворилась в пасмурном небе, оставив им не более одной пятой своей возвышающейся над цоколем части. Потом мимо них сквозь запертые стены конюшен прошествовали на волю статные длинногривые кони и пронеслись гибкие как змеи охотничьи псы.
А потом со страстью, питаемой страхом, они принялись по камешку раскатывать ту часть башни, что оставалась доступна материальному воздействию. С тою же исступленной радостью, спустя тысячи лет, они сотрут с лица земли Бастилию. А когда через много месяцев они завершили свой неблагодарный труд, то к ужасу своему обнаружили, что в декабре, в период самой лютой и безнадежной стужи, когда кажется, что весна не наступит и через тысячу лет, над тем местом, где прежде стояла проклятая башня, висит над землею, ничем ее не касаясь, ее верхняя призрачная часть. Слабо мерцают высокие окна, и птицы пролетают сквозь нее. Место объявили запретным и больше сюда не ходили. А потом придумали красивую легенду про Тир нан’Ог.
17. ЕСТЬ ВЕРСИЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Что? — переспросил ошеломленный Локруст. — И вы молчали?
Агнес пожала круглым плечиком.
— Видишь ли, я ведь не была абсолютно уверена… Мне в тех обстоятельствах могло почудиться все, что угодно.
— Да как же? — сокрушался чернокнижник. — Парня укусил швопс, а ему как бы совсем ничего не сделалось? Да упомяни вы об этом в самых ваших первых словах, сколько времени я бы и вам и себе сэкономил!
— То есть на основании одного этого факта, вне зависимости от того, имел ли он место на самом деле, ты уже готов выложить мне всю подноготную Марка?
Локруст, вспомнив наконец о своем месте, втянул голову в плечи и обнаружил явную тенденцию провалиться сквозь землю. Однако теперь уже в интересах Агнес было не позволить ему замолчать.
— Логическая цепочка очень проста, — сказал он. — Но приготовьтесь к тому, что я буду говорить странные вещи. Многое такое, что вам бы, возможно, и не хотелось слышать. Если бы вы сказали мне то, что сказали, до того, как имел место сегодняшний инцидент в часовне, я скорее всего предположил бы, что вам действительно это почудилось или приснилось. Воображение играет с нами в причудливые игры. Я бы также мог найти пару удобоваримых объяснений его припадку. Но два этих события вкупе подтверждают самую невероятную теорию, какую вам на вашем веку приходилось слышать. Так вот, мадемуазель Агнес, если от укуса швопса человек умирает, то Марк, по всей видимости, не человек.
— То есть?
Взгляд ее метнулся к лицу спящего, которого тревожили какие-то тягостные видения. Он тяжело дышал, и Агнес очень хотелось растолкать его. Она хорошо помнила свои собственные ночные страхи, и ей казалось жестоким насильно заставлять Марка блуждать по темным дорогам кошмаров. Однако Локруст, блюдя чистоту эксперимента, ни за что не позволил бы этого.
— То есть как это — не человек? — недоуменно повторила она. — А кто?
— Сейчас я буду рассказывать вам сказку, — деловито сказал Локруст. — Видите ли, в незапамятные времена, когда человек скитался по земле, дик и наг, а Господь еще не зажег в нем светоч разума, в мире этом были другие хозяева. Анатомически, как я слыхал, ничем от людей не отличавшиеся, с тою лишь разницей, что были они прекрасны и совершенны, как… скажем, ангелы.
— Библия об этом умалчивает, — поддела его Агнес.
— Библия написана людьми.
— Ну, я, в общем, слышала. Люди и эти… враждовали, и они вывели швопсов, чтобы совсем нас истребить.
— Они обладали таким могуществом, что могли бы стереть род людской с лица земли… и даже вместе с землей. А получилось наоборот. Они, видите ли, мадемуазель, позволили себе роскошь быть гуманными. А значит, были обречены изначально. Весь опыт деятельности нашего рода свидетельствует, что хрупкое и прекрасное всегда истребляется уродливым и грубым, и нет ничего более действенного против благородства, чем подлость и низость. Таков закон права силы. Люди в сапогах топчут цветы. Побеждает лишь тот, кто способен задавить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
