Аллаху, не осталось никаких причин для спора, которым нужно было бы заботить сердце. Поскольку наши дела, таким образом, пришли в порядок, хану посылается добрая весть, дабы ему стало ведомо, что происходило, и он получил бы свою долю участия в этой радости и распространил эту весть так, чтобы она дошла до дальних и ближних [мест], ибо поскольку [оба] царских дома единодушны, то благодаря господу богу, да славится поминание его, благо, которое обновилось для нас, обновилось и для него.
/84/ Вслед [за посланием] будут назначены послы Абу-л-Касим Хусей-ри, из круга доверенных моих людей, и казий Бу Тахир Таббани, из [числа] именитых судей, дабы они отправились в вашу благодатную страну, да сохранит ее Аллах, и заключили новые договоры и обязательства. Мы ожидаем вскорости ответное письмо и, услышав снова известия о здоровье хана и о том, что дела [его] идут согласно с намерениями и желаниями, мы наденем [на себя] одежды радости и сочтем это за величайший из даров, по воле Аллаха, велик он и всемогущ, и с соизволения его».
Это письмо с одним стремянным было отослано к Кадыр-хануг, который тогда был еще жив и умер [только] спустя два года после этого. Такого же достоинства письмо пошло с одним факихом, наподобие полупосла[244], к халифу, да будет им доволен Аллах. После того, как эти письма были отправлены, эмир выступил из Герата в понедельник, в половине месяца зу-л-ка'да сего года[245], в Балх через Бадгис и Гянджруста, со всей ратью, внушая страх.
Хорезмшах Алтунташ находился при нем, озабоченный тем, что с ним произойдет. Несколько раз Бу-л-Хасан Укайли представлял его дело. Султан говорил о нем много хорошего, выражал насчет его удовольствие и сказал: «Ему надобно возвратиться в Хорезм. Нельзя, чтобы с ним случилась какая-нибудь неприятность». Бу-л-Хасан уведомил [об этих словах] Алтунташа. Бу Наср Мишкан тоже рассказал дебиру Алтунташа, что слышал, и тот успокоился. От ходжи Бу Насра я слышал, [как] он рассказывал:
«Хотя положение Алтунташа [в самом деле] такое, и эмир им стал весьма доволен за столь много советов, которые он дал, и [за то], что он теперь, когда узнал, что дела уладились, сразу же приехал в Герат и привез много денег[246] и подарков, однако эмира все же настроили так, что Алтунташа необходимо устранить, на негласном совещании эмир [даже] кое-что на сей счет высказал. Мы много увещевали эмира и говорили, что [Алтунташ-де] покорный слуга, что у него-де много детей, свиты, слуг и приверженцев и что он, мол, не совершил преступления и не заслуживает надобности быть недовольным им. /85/ Хорезм же — пограничная область турок, где возможно вторжение и она покорна[247]. «Все это так, — ответил эмир, — как вы говорите, и я им доволен и приказал наказать тех людей, которые говорят о нем нелепые речи, так что после этого ни у кого уже не хватит смелости сказать о нем что-либо, кроме хорошего». И он изволил приказать приготовить ему халат и отпустить, чтобы он отправился к себе. Эмир призвал недима Бу-л-Хасана Укайли, передал ему доброе известие для Алтунташа и сказал: «Я хотел было увезти его в Балх и потом там подарить халат и отпустить, чтобы он вернулся в Хорезм, да подумал, не задержится ли он там слишком долго, а в той стране ведь может случиться какая-нибудь беда. К тому же ехать в Андхуд из Фарьяба — близко. Пускай приготовится ехать из Фарьяба».
Когда Алтунташ услышал это известие, он поднялся, облобызал землю и сказал: «Мне, слуге, было бы приятнее, поскольку я стал стар, оставить ратное дело, отправиться в Газну и поселиться у могилы покойного султана. Но раз таков приказ государя, я повинуюсь».
На другой день эмир дошел до Фарьяба. Он велел [подарить] Алтунташу приготовленный халат, весьма великолепный и красивый, и к тому, что было в обычае в пору султана Махмуда, он еще сделал добавления. [Алтунташ] предстал пред лицо его и отвесил поклоны. Эмир обнял его, был с ним весьма любезен, и тот с большим почетом удалился. Все вельможи и царедворцы побывали у него и отменно воздали ему должное. Он получил позволение уехать на другой день. Вечером он прислал ко мне, а я — Бу Наср, Бу Мансура, своего дебира, — этот человек был из [числа] личных его доверенных, — и передал на словах: я-де получил позволение отправиться в Хорезм, /86/ завтра вечером, когда узнают, нас уже не будет. Запрашивать мнение, чтобы ехать, я больше не буду, ибо основание [дела] вижу шатким. Государь мягок, благороден и великодушен, однако, как я убедился на деле, из той шайки людей, кои собрались вокруг него, каждый поставлен как бы везиром, и он слушает [их] слова и согласно с ними поступает. Они погубят это правое дело. Я уезжаю и не знаю, что станется с вами, потому что здесь нет никаких признаков добра. Ты, Бу Наср, побеспокойся о моем деле, как поступал до сих пор, хотя ты и сам не прочен в своей должности, ибо порядок, что был, распался, и все дела переменились, но я не говорю: что будет? А я [ему] ответил, что сделаю так, и стал еще больше тревожиться, чем раньше, хотя и знал о том, что он бы сказал.
Когда оставалась еще одна стража ночи, Алтунташ со своими телохранителями сели на коней и тронулись в путь. Он приказал не бить в литавры, чтобы не догадались о его отъезде. А с вечера эмира убедили, что Алтунташа надо непременно убрать и нельзя терять удобного случая. Покуда узнали, Алтунташ успел пройти десять-двенадцать фарсангов в сторону своего владения. Вслед за ним отправили Абдуса и [приказали] сказать [Алтунташу], что есть-де несколько важных дел, которые остались не сказанными, и несколько наград, которые он не получил, что мы-де дали позволение уехать и он уехал, а дела остались. И они беспокоились, вернется ли он или нет. Когда Абдус его догнал, он ответил: «У меня-де, слуги [государя], имелось повеление уехать и по высочайшему указу я двинулся в путь. Возвращаться было бы нелепо, оставшиеся распоряжения можно передать письменно. Кроме того, вчера вечером пришло письмо от ходжи Ахмеда, сына Абдассамада[248], кедхудая, что кёчаты[249], джи-граки и кыпчаки волнуются из-за моего отсутствия, как бы не стряслось беды». [Алтунташ] отдал должное Абдусу, чтобы расположить его к себе, и попросил [его] извинить. В тот же час Алтунташ сел
