Читаем без скачивания Царские врата - Елена Крюкова

– Сердце не тянет, износилось. Вот видишь… – Слегка касался ее руки, и Алена вздрагивала. «Что это я дрожу, как девушка прямо». – Пора в дорогу.

– Нет! Не пора!

– Нет, пора. Что себя обманывать. Я же сам вижу.

Алена вынимала из кармана халата апельсин.

– Что ты мне как ребенку!

– Я сама почищу.

Она чистила ему апельсин, кожура падала в подол халата, ей на колени, а он лежал, вытянувшись во всю длину койки, и ноги высовывались у него через прутья, такой он был высокий, и безотрывно глядел на нее.

Апельсин вываливался из ее рук и катился под койки, под тумбочки.

– Извини… пойду вымою…

– Да тут же все чисто, как в аптеке!

Выхватывал апельсин у нее из рук и подносил ко рту, и она думала – он от него дольку откусит, а он крепко целовал его. «Будто в щеку меня целует». Алена вытирала влажный алый фрукт полой халата.

– Ну хоть так…

Он разламывал апельсин, половину протягивал ей.

– Сладкий, – вышептывал он, и его рука снова находила ее руку, – как ты…

В палату втекали посетители. Больные приподнимались с коек, кто как мог, навстречу живой завидной жизни, влетающей в духоту и хлорный запах; ходячие шаркали по палате, смеялись, толкали домашнюю еду в тумбочки; лежачие – глядели тихо, тоскливо, зверино. Алена выдергивала руку, вставала, панцирная сетка железно звякала.

– Ночью придешь?

– Ночью приду.

– А как… тебя… тут ночью оставляют?

– Я прошусь за сестер подежурить. У них – парни. Они… гуляют с ними тут, в овраге. А я – за них на посту. Приду, не волнуйся. Тебе волноваться нельзя.

Ночь погрузила больницу в стеклянную банку прозрачной тишины. Алена, покинув пост, вошла в палату, где он лежал, плотно затворив за собой дверь.

Он ловил ртом воздух. Рыбу вытащили из сети и бросили на песок.

Что ему надо сейчас? Воды? Он уходит во тьму. Говорят, там есть свет. Никто не знает. Алена опустилась на колени рядом с его железной койкой.

– Ты…

– Ты… – сказал он. Слепо смотрел внутрь себя. Нашел рукой ее руку, как всегда. – Ты… Пришла…

Весь потянулся, протянулся навстречу ей. Она поняла. Приблизила лицо к его лицу. Руки его вздрогнули, поднялись тихо. Легли ей на плечи. Ее рот обдал дыханьем его умирающий рот, вдохнул в него воздух последний.

Губы вплыли в губы, как рыбы.

Целовала сухой, пустынный песок. Целовала распяленный рыбий рот, бессильные жабры. Вбирала в себя чужую плоть, как всасывают, пьют старое вино. Душу родную дыханьем обнимала. Последний подарок! Ничего, ничего тебе не могу подарить, кроме любви!

– Моя половинка… всю жизнь ждал тебя… а дождался – когда уж все…

– Никогда ничего не поздно. Я с тобой.

– Но ты же не уйдешь туда со мной?

– Я с тобой буду здесь.

Алена легла рядом с ним, поверх простыни, но он простыню откинул, и два тела – голое и одетое – прижались, слепились.

Лицо тяжело легло на лицо.

– Дай мне пить, – жалобно попросил он, сведя жилистые руки у нее за спиной, – пить хочу…

– Как же я дам тебе пить, – засмеялась она, – ты же не выпускаешь меня… Ты же обнимаешь меня…

Выскользнула у него из ослабелых рук. На тумбочке стояла кружка с водой.

– Свежей пойду наберу из титана.

– Не надо. Дай.

Приник к краю кружки губами. Его трясло. Последний озноб. Последняя вода. Последние женские руки. Ему повезло напоследок.

Глоток, другой. Ну, еще. Еще… еще…

– Еще… Вот так… Всегда…

Она еле успела подхватить кружку.

– Что ты… ну что ты… я…

Это он сказал или она сама?

– …тебя люблю…

Кружка упала на пол со звоном, покатилась в угол. Больные застонали, проснулись, потом опять, мгновенно и скорбно, уснули. Алена положила его голову на подушку. Уложила руки, тяжелые как рельсы, на груди – руку поверх другой. Погладила ноги, вытянутые, жесткие, как стальная арматура на стройке. Весь он лежал под простыней долгий, длинный, как жизнь, родной, мертвый.

– Душа, видишь, слышишь меня?

Встала рядом с койкой. Больные спят. Девушки крутят с парнями любовь в овраге. Звезды горят. Что надо теперь, когда душа отлетела?

Утром тело увезли в морг.

Алена чисто вымыла полы в палате.

Больные лежали молча, кто с открытыми, кто с закрытыми глазами.

АЛЕНА И МИТЯ

Ее очень скоро полюбили в больнице все – и врачи, и сестры, и больные; особенно те, кто лежал долго, тоскливо кому было в больничных стенах. Алена не только ловко подтирала полы. Она, с виду угрюмая, строгая, находила для каждого доброе слово, ласковый взгляд. «Ночные глаза у бабы, – сказал про новую санитарку один больной, одышливый сердечник из второй терапии, – поглядит – двумя звездочками осветит».

Ведро, тряпка. Тряпка, ведро. Привычные инструменты. Играть на них Алена научилась давно. Старательней, чище никто не намывал в палатах полы.

«Наша чистюля», – звали ее медсестрички. «Тебе фамилия не Лесина, наверное, а Чистесина», – смеялась сестра-хозяйка.

Она понимала: она здесь на своем месте. Среди страданий.

Испытывала необоримое желание прийти на помощь тому, кому плохо; кто мучился; кто стремился выздороветь, даже если у него не было никакой надежды.

Она так хорошо умела принести в палату к тяжелобольному, который уже не вставал, кусок вкуснятины и так протянуть – что это не милостыней гляделось, не угощением, не подкармливанием несчастненького – жестом настоящей, горячей любви. Когда Алена уходила к своим тряпкам и ведрам, больной тихо говорил соседям по палате: «Эй, мужики, а у нас санитарка-то – святая».

«Ну, ты скажешь, святая! Баба обыкновенная», – пожимали плечами товарищи.

Больной откусывал от ее гостинца, и слезы текли по его щекам, стекали на лакомство, на морщинистую шею, на казенную простыню с размытыми черными печатями.

В палате лежал мальчик. Худощавый подросток с осложнением на сердце после перенесенной дифтерии. От дифтерии в инфекционной больнице его чудом спасли; и перевезли сюда уже с сердечной болью. Врачи утешали: выкарабкается. Смерти никто не ожидал.

Алена не пошла домой – осталась переночевать в больнице. Сестры пускали ее в каптерку, где стоял низенькая кушетка, старые автоклавы для кипячения инструментов, два разбитых стеклянных шкафа. Среди ночи она оторвала голову от жесткой подушки.

«Да, тот мальчик».

Она встала, впрыгнула в разношенные туфли, пошла, тихо стараясь ступать, по ночному коридору в знакомую палату.

Мальчик лежал белый, губы синие. Вцепился закинутыми за затылок руками в прутья койки, дышал щелью рта, тяжко, часто, громко.

– Митя! – тихо сказала Алена. Села рядом с ним на край койки. – Митенька, что с тобой, скажи…

Ночь, и свеча звезды горит в окне. Ночью рождаются, и ночью умирают. Он выбрал правильное время.

– Митя, Митенька…

Мальчик еще слышал ее. От боли не мог вздохнуть.

Алена поняла: еще две-три минуты, и все будет кончено.

Встала, взяла его руки в свои. Видела: снежно белеет лицо. Закрываются глаза. Закатываются под лоб. Перламутрово блеснули белки. Слабый стон вылетел воробьем из груди – затрепыхался, забился. Утих.

«Он умер, Алена, он умер».

«Нет ничего невозможного для любви».

«Ты хочешь это сделать с ним?!»

«Я хочу это сделать с ним. И я сделаю это».

Все больные в палате спали. Трое мужчин. Палата на четверых. Сырые потеки бежали по стене: протекала крыша. Алена поглядела на потолок в грязных разводах, в окно, на деревья, что тянули худые руки-ветки к небесам.

– Господи, – сказала она негромко, горячо и перекрестилась, – прошу Тебя!

Протянула руки. Положила, ладонями вниз, на неподвижную грудь подростка.

«Господи, неужели у меня получится?! Верю!»

Руки Алены напряглись, налились мерно бьющимся, тяжелым как чугун, горячим, жгущим изнутри. Это в руках билась ее кровь.

– Живи, – сказала Алена тихо и твердо. – Живи!

Руки прожигали худую, юную грудную клетку.

Мальчик лежал неподвижно.

Алена сказала себе: только не усомнись, не отрывай рук, не плачь.

– Ты живой… живой…

Когда под ладонями вздрогнуло, раз, другой, она не поверила. Все держала горячие руки. Все шептала.

– Митя, – Алена не узнала хриплого голоса своего, – Митя, ты слышишь меня?..

Мальчик раскрыл глаза. Две ягоды крыжовника, омытые в холодном ручье.

– Тетя Алена, – вышептал мальчик, – это вы! Тетя Алена, мне было очень плохо! Мне приснилось, что я умер.

Алена провела руками, горячими, дрожащими, сначала по его лицу; потом по своему. Она дрожала, как дерево за окном на ветру. Она всеми голыми ветками стучала в морозное стекло.

– Да, тебе приснился плохой сон, – она пыталась улыбнуться, у нее не получалось. – Но я пришла и разбудила тебя. Вот видишь. Я сейчас принесу тебе лекарство. И попить. Где твоя чашечка?

Она взяла с тумбочки пустую чашку. На дне чашки лежала ягода. Крупная виноградина. Алена вынула из чашки виноградину и поднесла к губам мальчика. Он вобрал губами ягоду, разжевал, проглотил.