Ты знаешь, что за это сесть можно? И хорошо так сесть!
— Знаю, Лид, больше твоего знаю. Веришь?
Она молчит.
— Не веришь. Ну и ладно. Ты мне скажи, тебе отношения с этим боровом нравятся? Удовлетворяют тебя?
— Да пошёл ты! Ты чего припёрся? Я тебе говорила, чтобы не приходил?
— Ну конечно, что я, тут такие джентльмены ходят, благородные принцы. Высокие отношения и искренние, хоть и немного полигамные.
Мы заходим на кухню и в свете розового плюшевого абажура я замечаю у неё синяк под глазом. Вот же урод.
— Это он? — спрашиваю я, приподнимая её лицо за подбородок.
Она резко отворачивается, подходит к столу, садится на табуретку и подперев лоб рукой, начинает плакать. Запрещённый приём… На столе стоит полупустая бутылка «Русской» и стакан. Рядом чёрный хлеб и открытая банка кильки в томате. Банкет, ёлки-палки.
— Я с ним не сплю, — всхлипывая говорит Лида. — Один раз было, и что мне теперь удавиться? А ты чистенький, да? Ну, презирай меня, я же и с тобой тоже сношалась. Презирай…
— Так, Лида, прекрати, — твёрдо говорю я. — Перестань. Я тебя не презирать пришёл. Я тебе помочь хочу. Ясно? Чего ему надо было? Чего припёрся?
— Догадайся! Сказал, что если ему не дам, он мне всю жизнь переломает, ну и там подробности, как именно будет ломать. Я ответила, чтоб он шёл на три буквы, а он привёл железный аргумент, прямо в глаз, а потом стакан засосал, достал пистолет и орать начал.
— Понятно. Тебе есть, где переночевать? В крайнем случае можешь у меня, но если есть, где, лучше моих предков без нужды не шокировать.
— У меня тётка двоюродная в Рудничном живёт. У неё дом свой.
— Значит поезжай к тётке.
— Как я к ней в таком виде?
— Скажешь, на задержании досталось. Придумай что-нибудь. Но сначала зайдёшь в травму, сделаешь рентген или чего там они скажут, то и сделаешь. Удостоверение покажешь и скажешь, нужно снять побои. Короче, бумагу такую сделаешь.
— Для чего?!
— Надо. Пистолет останется у меня. Отдам я ему, не бойся. Скажешь, что про пистолет не знаешь. И пусть меня ищет. Теперь бери лист бумаги пиши объяснительную на имя участкового, младшего лейтенанта милиции Рыбкина Г.А. Настоящим сообщаю, что вчера в девятнадцать-тридцать ко мне явился мой непосредственный начальник, звание, ФИО, в состоянии сильного алкогольного опьянения. В моём присутствии он выпил ещё полбутылки водки и начал дебоширить. Он нецензурно выражался и постоянно повторял, что потерял табельное оружие. Потом нанёс мне телесные повреждения средней степени тяжести и лёг спать. Ну или что-нибудь такое. Дату не ставь
Лида прекращает всхлипывать и смотрит на меня, открыв рот.
— Егор, ты дурак? Я такое писать не буду. Он же меня своими руками задушит. Да меня за такое вообще из органов выпрут.
— Не бойся, эта бумага никуда не пойдёт, останется у меня. Но к тебе он больше на десять метров не подойдёт. Обещаю. Я всё сделаю. Пиши давай.
Утром, когда выхожу из подъезда, Рыбкина уже ждёт и переминается с ноги на ногу. Блин, хоть бы раз раньше её выйти, неудобно прямо…
— Привет, — улыбается она.
— Привет. Опять опоздал?
— Нет, это я раньше вышла.
— У меня уже комплекс вины формируется, — смеюсь я. — Ты лучше начни позже выходить минут на десять.
— Так в школу ж будем опаздывать.
— Зато психологическое здоровье сохраним. Батя на работу ушёл?
— Конечно, он рано уходит.
— А он чем там по утрам занимается? В коморке своей сидит или по околотку ходит?
— По утрам бумаги какие-то, пишет — отвечает Наташка.
— Ну ладно тогда.
— А чего?
— Поговорить с ним желаю.
— О чём? — удивлённо спрашивает она.
— Да… посоветоваться хочу по одному вопросу. Надо место для тренировок найти подходящее. Надо мнение его спросить.
— Да что он посоветует? Подвал или чердак что ли?
— Не скажи, участковые много всего знают. В общем, я на литературу не пойду. Ты иди, а я с дядей Геной поговорю, ладно?
— Так срочно прям? — смотрит она на меня, явно не понимая, что это за бред.
— Ага, надо физруку сегодня ответ дать, а я забыл совсем. Вчера же виделись с отцом твоим и не спросил. Кстати, у тебя какой размер обуви?
— Тридцать седьмой, — удивляется она ещё больше. — А что?
— Да интересно просто, нога вроде такая же, как у меня, но у меня-то сорок второй.
— Да ну тебя, — хлопает она меня ладошкой.
Мы идём с ней в сторону школы, но дойдя до дома, на первом этаже которого располагается опорный пункт, я направляюсь в чертоги участкового, а Наташка двигает дальше.
— Здрасьте, дядя Гена, — говорю я, заглядывая в его кабинет. — Можно у вас пару минут драгоценного времени украсть?
Он сидит в убогой конуре с зарешеченным окном. Стол, стул, бежевый сейф с т-образной ручкой и торчащим ключом. Радио на стене. «Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново»…
— За украсть и сесть можно, — угрюмо смотрит он на меня. — Ты почему не в школе?
— Разговор есть довольно срочный. Конфиденциальный, к тому же.
Я достаю из сумки бутылку «Пшеничной» и ставлю на стол. Занял у родителей. Пришлось насочинять разных небылиц, типа того, что это нужно для покраски какой-то там модели…
— Неплохая попытка, — крякает Рыбкин. — Свататься что ли пришёл?
Вопрос, признаюсь, огорошивает и я даже теряюсь, несколько мгновений не представляя, что на это можно ответить.
— Так, молод же ещё… — наконец говорю я. — Нельзя свататься пока что.
— Жениться нельзя, а свататься можно. Надо ж понимать разницу. А то задурил девке голову, она только про тебя и говорит. Егор то, Егор это, а вот Егор не то, что ты.
Блин. Разговор принимает неожиданное направление. И, прямо скажем, нежелательное. Ну да ладно. Давайте всё-таки о деле.
— Нет, я не за этим.
— Смотри, Егорка, — буравит он меня взглядом. — Если Наташку мою обидишь, я тебе все бубенцы поотрываю. Вот этими самыми руками. Понял?
Он показывает мне свои жилистые сильные руки.
— Да, дядя Гена. Понял.
— То-то. Ну, а чего хотел, если не
