пекло там тебя ждёт. Но разве я могу сбежать, как крыса с тонущего корабля, и бросить Фридхельма? Скажи мне кто-нибудь раньше, что в смертельно опасной ситуации я выберу не свою безопасность, а «любовь» — ни за то бы не поверила. Но я сделала это и, возможно, сделаю снова, каждый раз расплачиваясь за свой выбор частичкой собственной души. Бог любит, когда человек нарушает свои клятвы. Когда-то я считала, что никогда не перейду последний рубеж. Не стану стрелять в своих, русских. Ведь я со слезами на глазах смотрела военные хроники в музее Сталинграда, чувствовала гордость за своих предков, которые смогли остановить эту жуткую махину, созданную Гитлером. И я же убила красноармейца…
Они появились так неожиданно, перестреляли перепуганных мальчишек. Один из новобранцев оказался чуть расторопнее, но долго не продержался. Я в панике смотрела, как мужчина медленно переводит прицел на меня. Рассмотрев, кто перед ним, он на ломаном немецком сказал:
— Не бояться, я не выстрелить. Ты идти со мной. Рассказать, сколько ваших солдат остаться, и мы тебя отпустить…
Возможно так бы всё и было, но я уже не верила никому. Да, пытать меня бы не стали, но вот отправить в какой-нибудь лагерь — запросто.
— Слышать меня?
Я заметила, что он так и не отвёл пистолет. В тот момент я даже не задумывалась, что он успеет выстрелить первым или я промажу, в голове билось набатом: «Спастись!» Я нажала курок, как в замедленной съёмке наблюдая, как расцветает кровавое пятно на его груди и он медленно оседает в грязь. Сухие обветренные губы слабо шевельнулись, неразборчиво что-то прошептав. Наверняка его ждёт дома семья. Я представила, как он прощался с женой, обещая вернуться, как будет рыдать его мать, получив похоронку, как его сын или дочь будет рассказывать своим детям, что их дед геройски погиб.
Я чувствовала невыносимую тяжесть и одновременно какую-то странную пустоту. Фридхельм, да и любой из парней не стал бы меня осуждать. Я же защищала свою жизнь, и вообще это правое дело — убивать русских. Тот, кто мог бы меня осудить, никогда не узнает, как низко я пала, но от этого мне ещё поганей. Сама же когда-то кричала Вилли, что от своей совести далеко не уйдёшь. Я больше не могла прикрываться принципом стороннего наблюдателя, который ни во что не вмешивался. Я стала частью истории, правда, мне и в кошмарном сне не могло привидеться, что это будет «на той стороне». Все мы ломались, в каждом когда-то умирали надежды, у каждого под рёбрами список тех, кого он потерял. Вопрос лишь в том, чувствуешь ли ты силы подняться и идти дальше. Особенно, когда не знаешь куда идти.
Поскольку Боткина — весьма контактная зараза, меня засунули вместе с остальными «везунчиками» в какую-то каморку, отделив от остальных раненых. Мне было настолько паршиво, что я даже не стала заморачиваться по этому поводу. Какая разница где валяться под капельницей?
По ночам я не могла уснуть, вспоминая эти жуткие дни. Погибли почти все наши. Вальтер. Тихий романтичный мальчишка, который всего лишь хотел поскорее вернуться домой. Он умер у меня на глазах, а я ничем не могла помочь. К тому времени у нас не осталось ни йода, ни хлороформа, ни бинтов. Госпиталь превратился в настоящий ад. Тяжелораненые медленно умирали в жутких муках, а избавить их от страданий милосердно, выстрелив в висок, видите ли, не гуманно. Катарина. Мы с ней не были подругами, да и творила она иногда такую дичь, что трудновато сочувствовать. Но вот Шнайдер… Беззвучное «блять», очерченное искривившимися губами, и мутный от боли взгляд говорили о его чувствах лучше любых признаний и обещаний.
— Обер-лейтенант приказал отступать, когда стало ясно, что мы не сможем удержать тот квартал, а она… — бесцветным голосом сказал Шнайдер, наблюдая за тем, как тлеет подожжённая сигарета. — Она собиралась подстрелить какого-то русского снайпера. Всё твердила, что не даст взять ему реванш…
— Мне очень жаль, — я отошла, давая ему возможность попрощаться с ней.
Каспер… До сих пор не могу спокойно вспоминать тот ужасный день.
Русские бомбардировщики налетели внезапно. Бежать было некуда, учитывая, что многие раненые были лежачими. Я почувствовала, как ёкнуло сердце от ужаса, когда стена позади меня начала трещать. Всегда молила глухого к молитвам Боженьку — если уж суждено помереть — то, пожалуйста, мгновенно, от пули. Только не быть погребённой заживо под грудой обломков.
— Рени, надо уходить, — Кох торопливо накинул на меня какую-то шинель.
— Я туда не высунусь, — я отчаянно замотала головой.
Как бы ни было страшно, на улице явно ещё хуже.
— Сейчас куда опаснее здесь, — Кох продолжал настойчиво тянуть меня за руку.
Знакомая паника охватила меня. Я могла придумать выход из любой безвыходной ситуации, но не когда от меня уже ничего не зависело, поэтому позволила Коху тянуть меня, лавируя между носилками, охапками сломанных стульев и прочей херни.
Внезапно Кох резко толкнул меня на пол, и я успела лишь машинально прикрыть голову. Наверное, сейчас самое время молиться…
