— Это… это всё твоё? — замирающим голосом спросила Найси.
Он кивнул и, разрывая сдавившую горло судорогу, сказал:
— Теперь и твоё. Ты — моя жена. Что моё, то и твоё.
Найси испуганно посмотрела на него и заплакала. Он обнял её, прижал к себе, и они так и сидели, пока она не успокоилась. А потом… Потом он развёл огонь в камине, и Найси поставила решётку кофейник и котелок с кашей. И это был их первый обед в своём доме…
…Чолли вздохнул, словно просыпаясь. Да, было хорошо. И он ни о чём не жалеет. А как будет? Пусть будет как будет. На конном заводе конюхом, табунщиком, простым рабочим он сможет. Дом с участком. Даже такой маленький, какой был у него, нет, у них, так уже хорошо. А ещё ссуды, о которых говорил тот седой, председатель, да, безвозвратные, беспроцентные… купить дрова, одежду, картошку или крупу… нет, первое время будет, конечно, тяжело, но если разрешат держать свою скотину…
— Корову надо, — сказал он вслух.
— И кур, — согласно вздохнула Настя. — И ещё поросёнка.
— Это уже на тот год, — решительно сказал Чолли. — В этом, дай бог, картошки с крупой чтоб хватило. А с весны… участок обещали. Семена я уж найду.
— Да уж, — Настя теснее прижалась к нему. — Ты только вскопать помоги, а там я уж сама. Ты ж работать будешь.
Чолли кивнул, упираясь подбородком в её макушку.
— Сколько б ни платили, всё будет больше, чем у этой сволочи.
— Не вспоминай о нём, — попросила Настя, — Не надрывай сердца. Не стоит он того, чтобы ты о нём помнил.
Чолли погладил её по плечу и улыбнулся.
— Ладно, так и быть. Буди малышню, слышишь, шумят уже.
Действительно стало шумно: детей будили и одевали на молоко. Чолли отпустил Настю. Она поправила ворот тёмной рабской кофты, закрывая грудь, и встала. Наклонилась над малышами.
— Майки, Свити, — и тут же поправилась: — Мишка, Светка, просыпайтесь.
Пока она будила и одевала малышей, Чолли сидел, прислонившись затылком к кроватной стойке, и слушал. Её голос и детский лепте. Но не слова. Что там они болтают и что говорит им Настя, ему неважно. Это его семья. Его жена, его дети. Их он спас. И Дальше будет спасать. И на всё пойдёт ради них. Уже одетый Мишка полез к нему на колени, ткнулся кудрявой головкой в его подбородок. Чолли рассмеялся и, поставив Мишку к себе на колени, боднул его головой в живот. Мишка залился довольным смехом.
— Окс, окси! — тут же по-русски: — Бы-ы-ык!
"И когда только успел узнать, шельмец?" — удивился Чолли.
Светка вырывалась, выкручивалась из рук Насти, стремясь к ним. Ей тоже хотелось играть в быка. Чолли пободал и её. Настя надела на босу ногу сапоги и потуже затянула ворот кофты.
— Ну-ка, пошли, а то опять осрамитесь.
Оторвав детей от Чолли, она повела их в уборную. Когда зха ней опустилась занавеска, Чолли встал, из-под своего тюфяка в изголовье вытащил сумку с документами, вынул из куртки и вложил в сумку маршрутный лист. Эту маленькую плоскую сумку на шнурке сшила ему Настя уже в городе. Для денег. После того, как у него вытащили из кармана штанов дневной заработок. Вора он поймал и избил, но мальчишка успел скинуть деньги дружкам. И сутки они сидели голодные. Детей, всех троих, Настя грудью кормила, а молока не хватало. Сам он кипятком перебился. Ладно. Было и прошло. Он надел сумку на шею и заправил под рубашку. Затянул завязки на вороте. Позор, конечно, что он до сих пор во всём рабском, но это Морозу можно франтом ходить с его-то заработками и белой женой. И ребёнок там один. Одного и одеть, и прокормить несравнимо легче. А Тим, хоть и тоже зарабатывал, дай бог, но ведь явно ходит в старом. Чолли поправил сумку, чтоб не выпирала под рубашкой. Закряхтел во сне Маленький, и он наклонился к ребёнку, осторожно взял на руки. Па-вел. Похоже на Пол, но, конечно, пусть будет по-русски. Па-ша. Паша. Хорошо звучит, молодец Настя. Он покачал Пашу и сел на койку, по-прежнему држа его на руках. Восемнадцать детей у него было, этот — девятнадцатый. И ещё двоих он спас. И у него будут ещё дети. Настя и он ещё молоды. У них будет много детей.
Вошла Настя, ведя за руки Мишку и Светку, и стала их одевать уже для выхода.
— Столько всего надарили, — смеялась она, — что всего сразу и не наденешь.
Чолли кивнул. Им и в самом деле надарили. Для Мишки, для Светки, для… Паши. Он сначала не хотел брать, но седая женщина, что принесла две голубые распашонки и чепчик с оборочкой, сказала:
— Что с добром дают, на добро и будет, — и добавила: — Придёт час, и ты кому другому поможешь. Чтоб добро дальше пошло.
И он согласился.
Одев детей, Настя уложила крепко спящего Пашу под одеяло: нечего его по дождю таскать. Наелся и пусть спит. И стала одеваться сама.
— Не свалится? — спросил Чолли, вставая и сдёргивая с крючка свою куртку.
— Да нет, он крепко спит.
Настя застегнула свою куртку и повязала выцветший рабский платок уже по-русски, как большинство женщин в лагере.
— Ну, пошли?
— Пошли, — решительно кивнул Чолли.
Выходя из отсека, Настя оглянулась на Чолли и храбро улыбнулась ему. Чолли благодарно кивнул.
По узкому проходу они прошли в тамбур, где смешались с общей толпой. Чолли уже не меньше половины знал в лицо. Но… но завтра они уже уедут.
Во дворе их встретил тот же мокрый снег, но ветер утих, и большие хлопья мягко опускались на землю. Дети весело гомонили и ловили их, выставляя ладошки, но взрослые хмурились. Чавкающая под ногами масса пропитанного водой снега пугала их, напоминая о старой многократно чиненной обуви. С обувью хуже всего. С одеждой ещё исхитриться как-то можно, а с обувкой — полный швах… Многие несли детей на руках.
Чолли тоже взял Мишку и Светку на руки и удивлённо присвистнул. А в ответ на встревоженный взгляд Насти улыбнулся.
— Потяжелели как. Ты их за раз обоих не бери больше.
— Так растут же, — улыбнулась Настя. — На таком-то пайке. Грудь уже не берут больше, всё Паше идёт.
— И правильно, — кивнул Чолли. — Им здесь молока много наливают?
— Во кружка, — показала Настя.
У дверей столовой Чолли спустил детей на землю, Настя взяла их за руки и повела внутрь. А Чолли отошёл к одной из кучек родителей.
— Чолли, — окликнул его Иван, с которым ездили тогда за фруктами, — ты, что ли, завтра до Городни на автобусе?
Знакомые русские слова — завтра, Городня, автобус — позволили Чолли кивнуть.
— Да, — и тщательно выговаривая русские слова: — Ты тоже?
— Ну да. Да ещё и вон Васька. Василий, — Иван позвал высокого костлявого мужчину в синей куртке угнанного. — Ты ж едешь завтра?
— Оно и есть, — подошёл к ним Василий. — До Городни обещали подбросить. А что?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
