Читаем без скачивания Вампирские хроники: Интервью с вампиром. Вампир Лестат. Царица Проклятых - Энн Райс

Но разве может он выразить и объяснить все словами? Достаточно вспомнить ее злобную усмешку, издевательский тон, обрушившийся лед… А потом – холодная тьма и близнецы… Ах да, близнецы! Они тоже имеют первостепенное значение. И внезапно его осенило, что сон в некотором роде околдовал его. Следовало уже давно выяснить о нем все. Он взглянул на нее, и ему внезапно показалось, что сон окутал ее, увлек в те суровые времена. Он увидел солнце; увидел труп матери; увидел близнецов, склонившихся над телом. Столько вопросов…

– Но какое отношение к этой катастрофе имеют сны? – Тон его неожиданно стал требовательным. Перед лицом этих нескончаемых снов он чувствовал себя совершенно беззащитным.

Женщина долго смотрела на него, прежде чем ответить:

– Я расскажу тебе об этом все, что знаю. Но ты должен успокоиться. Такое впечатление, что к тебе вернулась молодость. Что это, должно быть, за проклятие!

Он засмеялся.

– Я никогда не был молод. Но что ты имела в виду?

– Ты слишком возбужден и чересчур много говоришь. А мне нечем тебя утешить.

– А утешила бы, будь у тебя такая возможность?

– Да.

Он тихо усмехнулся.

И тут она изящным движением раскрыла ему свои объятия. Этот жест потряс его до глубины души – не столько своей неожиданностью, сколько тем, что он так часто видел его, когда она обнимала сестру.

– Мое имя – Маарет, – сказала она. – Зови меня по имени и отбрось свое недоверие. Входи в мой дом.

Она наклонилась, коснулась руками его лица и поцеловала его в щеку. Прикосновение рыжих волос привело его в замешательство. Его смутил и аромат, исходящий от ее одежды, – слабый восточный запах, напоминающий запах ладана, который неизменно ассоциировался у него со святилищем.

– Маарет, – сердито возразил он, – если я вам нужен, почему же ты не пришла, когда я лежал в ледяной пропасти? Неужели она смогла остановить тебя?

– Мариус, я пришла, – сказала она. – И ты здесь, с нами. – Она отпустила его и грациозно сцепила пальцы рук. – Ты думаешь, в течение всех этих ночей, когда уничтожали нам подобных, мне нечего было делать? Во всех уголках мира она убивала тех, кого я любила или знала. А я не могла одновременно находиться везде, чтобы защищать несчастных. До моих ушей отовсюду долетали их крики. Но мне тоже нужно было кое-кого найти, у меня свое горе… – Она резко умолкла.

Она залилась слабой, но такой по-человечески плотской краской, и сквозь теплый румянец на лице проступили выразительные морщинки. Она страдала – и душевно, и физически, глаза заволокли кровавые слезы. Как странно – хрупкие глаза в нерушимом теле. От нее веяло такой же невыносимой болью, как от самих снов. Перед его мысленным взором пронесся поток образов, явственных, но совершенно отличных от прежних. И он внезапно осознал…

– Не ты посылала нам эти сны! – прошептал он. – Они исходят от кого-то другого.

Она не ответила.

– О боги, где твоя сестра? Что все это значит?

Она чуть-чуть отшатнулась, как будто он поразил ее в самое сердце. Она пыталась закрыть от него свой разум; но он чувствовал ее неугасимую боль. Она молча смотрела на него, нарочито медленно и демонстративно, изучая его с ног до головы и тем самым давая понять, что он непростительным образом перешел границы.

От Маэла и Сантино, не осмеливавшихся заговорить, исходил страх. Пандора придвинулась еще ближе и дала сигнал предостережения, сжав его руку.

Не стоило ему говорить с нею так резко. «…Кое-кого найти, у меня свое горе…» А впрочем, к черту все!

Она закрыла глаза и слегка нажала пальцами на веки, словно хотела снять боль. Но ей это не удалось.

– Маарет, – произнес он с тихим, искренним вздохом. – Мы ведем войну и стоим на поле боя, осыпая друг друга резкими словами. Я очень виноват. Я просто хотел понять…

Он посмотрела на него исподлобья, не отнимая пальцев от лица, – яростно, едва ли не угрожающе. Но он вдруг обнаружил, что не в силах отвести взгляд от изящно изогнутых пальцев, от позолоченных ногтей, от рубиновых и изумрудных колец, которые вдруг словно заискрились электрическим светом.

И тут он с ужасом подумал, что если вот сейчас, немедленно, не прекратит вести себя столь чертовски глупо, то рискует так и не увидеть Армана. Она может выгнать его отсюда или хуже того… А ему до боли хотелось – прежде чем наступит конец всему – увидеть Армана.

– Входи же, Мариус, – неожиданно приветливо сказала она, тем самым показывая, что он прощен. – Пойдем со мной, ты увидишь свое дитя, а после этого мы присоединимся к остальным, кого интересуют те же вопросы. Тогда мы начнем.

– Да, мое дитя, – пробормотал он. Его снова охватила тоска по Арману, как тоска по музыке, по скрипичным напевам Бартока, звучащим в уединенном и безопасном месте, где можно располагать вечностью и наслушаться вдоволь. И все же он ненавидел ее; всех их ненавидел. Ненавидел самого себя. Вторая сестра… Где вторая сестра? Замелькали картины жарких джунглей: оборванные лианы, раздавленные ногами молодые деревца… Он попытался рассуждать здраво, но не мог. Его отравляла ненависть.

Много раз приходилось ему быть свидетелем мрачного отречения от жизни смертных. Он слышал, как мудрейшие из них говорили: «Жизнь этого не стоит», – и не мог постичь смысл этих слов. Что ж, теперь он их понял.

Он смутно сознавал, что она обращается к тем, кто стоял рядом с ним, – приглашает в дом Сантино и Пандору.

Словно в трансе, он увидел, как она отвернулась, чтобы провести их внутрь. Длинные волосы – огромная масса мягких рыжих кудрей – сзади закрывали ей всю спину и доходили до талии. Ему захотелось дотронуться до них, проверить, такие ли они мягкие на ощупь, как на вид. Как все-таки приятно, что в такой момент его способно отвлечь что-то красивое, что-то безличное, и ему станет лучше, будто бы ничего и не случилось, будто бы в мире воцарилось добро. Святилище в центре его мира по-прежнему оставалось в целости и сохранности. О идиотский человеческий мозг, как же он цепляется за все, что можно. И подумать только, его ждет Арман, он совсем рядом…

Она провела их по нескольким просторным, не перегруженным мебелью комнатам. Несмотря на свое открытое расположение, дом с его мощными балками и широкими каменными очагами вместо каминов, в каждом из которых полыхал огонь, больше походил на крепость.

Совсем как старые залы европейских замков в те мрачные времена, когда римские дороги были разрушены, латынь забылась и снова возникли