отведенная под «Глас Божий», стала эдаким логовом циклопов. Мой прототип ручной сирены был детской игрушкой по сравнению с тем, что требовалось теперь. Нужен был звук, который накроет всю крепость, заберется в каждую щель и казарму. Глас Левиафана. За этот проект отвечал поручик Дубов, мой игнатовский «охранник». Я долго и нудно впихивал в него знания своего проекта, пока он не уловил основную суть.
— Одну такую штуку, ваше благородие, мы, пожалуй, сладим, — доложил он, рассматривая чертежи. — А вот пять… Где ж нам столько силушки взять, чтобы их раскрутить разом? В упряжку по десять человек на каждую ставить? Так они выдохнутся за минуту, и весь пар в свисток уйдет.
— В упряжку ставить не будем, Дубов. Неэффективно, — ответил я, разворачивая на земле новый эскиз. — Мы заставим их работать коротко, но с полной отдачей. Пусть накапливают силу, а машина потом высвободит ее одним ударом.
Мой план был до гениальности первобытен. В основу каждой из пяти стационарных сирен легло огромное, тяжеленное колесо от разбитого в прошлой кампании двенадцатифунтового орудия. Но чтобы превратить его в чудовищный маховик, одной его массы было мало. По моему приказу плотники обшили колеса дубовыми плахами, кузнецы, надрываясь, стянули их раскаленными обручами, а внутренние полости забили чем попало: свинцовой дробью из негодных патронов, речной галькой, битым чугуном. Приводом служила простейшая система из четырех сосновых рычагов на оси.
Однако первая же попытка раскрутить наспех собранный прототип обернулась катастрофой. Едва набрав скорость, несбалансированный маховик забился в чудовищной вибрации. Дубовая станина затряслась, и через несколько секунд одна из осей с оглушительным треском разлетелась на куски, едва не покалечив солдат.
— Дьявольщина какая-то! — сплюнул Дубов, глядя на обломки. — Ее трясет, как в лихорадке!
— Не дьявольщина, поручик, а физика, — устало ответил я. — Колесо кривое. Центр тяжести гуляет. Придется балансировать.
Я потратил несколько часов, объясняя Дубову и плотникам основы статической балансировки. Процесс был долгим и муторным: подвесив колесо на временной оси, мы давали ему свободно остановиться и тяжелым сверлом выдалбливали лишнее дерево с той стороны, что оказывалась внизу. Но к вечеру первое колесо вращалось ровно, без биений.
Вторая проблема дала о себе знать при следующей пробе: железные втулки, в которых вращалась ось, раскалились докрасна и задымили.
— Горит, ваше благородие! — крикнул один из мастеров. — Еще минута, и заклинит намертво!
— Салом пробовали мазать? — спросил я.
— Пробовали! Горит сало, как в печке!
Нужен был другой материал, и я подумал об олове. Его антифрикционные свойства были бы здесь как нельзя кстати.
— Собирайте по всему лагерю оловянную посуду у офицеров, — приказал я Дубову. — Тарелки, кружки, фляги. Все, что найдете.
— Так ведь бунт будет, господин бригадир! — ужаснулся поручик. — Это ж посягательство на святое!
— Объясни, что это приказ Государя. Для тайного оружия. А для возмещения убытков я выдам расписку. Пусть потом с Меншикова требуют, — усмехнулся я.
Ропот среди офицеров поднялся конечно, однако приказ, подкрепленный моим именем и туманными намеками на волю царя, исполнили. В импровизированной литейке из глины и дикого камня уже плавилось собранное с миру по нитке олово, а в соседнем горне кипела бронза из трофейной турецкой пушки. Мы не гнались за точным сплавом, а действовали проще: в готовые бронзовые втулки заливали тонкий слой расплавленного олова, получая мягкую, скользящую поверхность.
Потребовал доработки и механизм сцепления — простой ударный зацеп разнесло бы в щепки. Взамен я набросал более сложную, но надежную конструкцию: массивный рычаг, который не сбивал стопор, а плавно, через систему блоков, подводил вращающуюся ось маховика к оси ротора для мягкого сцепления. За двое суток, через череду проб, ошибок и провалов, пять «дьявольских органов» были собраны. Лагерь бурлил в лихорадочном, безумном предвкушении. Каждый, от писаря до гренадера, был винтиком в этом механизме и осознавал, что на его глазах рождается нечто невиданное и страшное. Радовало, что старый офицерский состав самоустранился. Не мешали — и ладно. Куда им против фаворита Петра Великого.
К исходу нескольких суток лихорадочной работы наш арсенал был готов. Горы неказистых, просмоленных цилиндров «Грома» и пять приземистых, уродливых «органов», ждали своего часа. Однако чертежи и расчеты — одно, а суровая реальность — совсем другое. Бросать в бой необстрелянное оружие и неподготовленных людей я не мог. Нам требовалась генеральная репетиция, стресс-тест для наших нервов и творений.
Ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, я собрал в своем шатре Орлова и дюжину командиров штурмовых групп — самых молодых капитанов и поручиков, что поверили в мою безумную идею.
— Господа, сегодня ночью мы идем слушать музыку, — без предисловий начал я. — Пройдемте со мной. И ни слова никому. Остальной армии отдан приказ не покидать расположение, что бы они ни услышали.
В полной тишине мы двинулись сквозь лагерь, петляя между палатками и потухшими кострами. Орлов вел нас в глубокий, заросший кустарником овраг в нескольких верстах от лагеря — идеальное место, чтобы звук и свет не достигли турецких постов. На дне нас уже ждал Дубов со своей командой у одной из сирен и гренадер с несколькими зарядами «Грома». Офицеры перешептывались, с недоверием разглядывая уродливую конструкцию.
— Начнем со света, — скомандовал я. — Капитан, дайте вашему бойцу один заряд. Пусть метнет его на дно оврага. А вы, господа, — я обернулся к офицерам, — приготовьтесь. Не смотрите прямо на вспышку, если не хотите на пару часов ослепнуть.
Солдат, которому выпала эта честь, нервно перекрестился, поджег фитиль и с размаху швырнул неказистый цилиндр на дно оврага. Ночь на мгновение схлопнулась в одну слепящую, нестерпимо-зеленую точку, отбросив от каждого куста и камня резкую, чернильную тень. Следом ударил сухой, сокрушительный грохот — земля под ногами завибрировала, в ушах зазвенело. Когда звон утих, лица моих офицеров сказали все. Даже предупрежденные, они стояли оглушенные, потрясенные, неверяще мотая головами. Последние крохи сомнений на их лицах таяли, уступая место изумлению.
— А теперь, — я повысил голос, перекрикивая звон в ушах, — музыка. Дубов, начинай!
Восемь дюжих солдат, сплюнув на ладони, навалились на рычаги маховика. Раздался натужный скрип, который быстро сменился мерным, нарастающим гулом. Наращивая скорость, колесо превратилось в размытое пятно.
— Давай! — скомандовал я, когда вой подшипников достиг своего предела.
Солдат с кувалдой размахнулся и снес клин. Оглушительный скрежет металла — и из медного раструба сирены вырвался звук,
