и предложил Феодоре руку. Девушка чопорно кивнула, как пружинка встала и, держась за мою руку, медленными шажками пошла по дорожке к претендентам. Два завитых как барашки карапуза, в серебряных платьицах и крылышками на спине, раскидывали перед ней лепестки роз.
Лицо Федьки было торжественно мечтательным и очень бледным, я даже стал опасаться, как бы она не грохнулась в обморок. Да и сам я хорош: едва на слезу не прошибло — расчувствовался, как мальчишка.
Конт де Вертю не сводил с Феодоры влюбленных глаз, остальные претенденты уныло переминались с ноги на ногу и выглядели… краше в гроб кладут, а де Кевра еще поддерживали два пажа, ибо вследствие падения с коня сей молодец сильно расшибся.
Герольдмейстер громовым голосом объявил победителя, после чего два персевана поднесли к Феодоре бархатную подушечку, на которой поблескивала серебром внушительная цепь с медальоном. Я судорожно придушил квакнувшую во мне жабу: ведь можно было ограничиться небольшим перстнем… Ну да и ладно... окупится со временем.
— Конт де Вертю, барон Д’Авогур, преклоните колено!!! — рявкнул конт Генгам. Старик посматривал на молодежь отечески снисходительно и все подкручивал свой ус, от чего тот уже едва ли не доставал до глаза.
Франциск Бретонский и Маргарита Бретонская внимательно поглядывали на церемонию. Во взгляде дюка прослеживалась гордость за сына. На лице его жены, как ни странно — тоже.
Феодора взяла в руки цепь, потом, запинаясь и чудовищно коверкая французские слова, сказала:
— Носи сей знак отличия по праву сильнейшего, достойный рыцарь.
После чего надела ее на шею бастарду.
Трели фанфар заглушил рев публики. Но действо на этом не закончилось.
Епископ Жак д'Эспине-Дюресталь, весь такой нарядный и торжественный, привел бастрада к благословению, после чего напомнил ему, что Прекрасная Дама олицетворяет собой символ Пречистой Девы Марии, и возлагая на себя обязательство, конт де Вертю должен в полной мере сие осознавать.
Бастард кивнул, затем, лязгнув доспехом, встал на колено перед Феодорой и уверенно, но слегка волнуясь, произнес:
— Согласны ли вы, госпожа моя, принять мое поклонение?
Феодора молча кивнула и ловко перекинула через плечо бастарда шелковый шарф в ало-золотых цветах.
Взвыли фанфары, уже начинающие вызывать у меня жесточайшую мигрень.
— Слушайте меня, и не говорите потом, что не слышали!.. — торжественно выкрикнул конт де Вертю. — А кто слышал, передайте другому, что с сего момента и до конца жизни моей, моей Дамой сердца является контесса Теодория де Сунбул. Это говорю я, конт де Вертю, барон Д’Авогур. И порукой мне в том является Пречистая Дева Мария Богородица...
Вот, собственно, так это и случилось.
Ну что могу сказать? Рад я. Искренне рад. Не знаю, чем все закончится у Феодоры и графа де Вертю, барона д'Авогура, но начало положено.
Дальше последовала раздача подарков и грандиозный пир, после которого я собрался переговорить с дюком и свалить домой. Реально взмолился Господу, чтобы все это быстрее закончилось, потому что сил во мне оставалось совсем немного. Но он не захотел смилостивиться. Даже совсем наоборот...
— Да за что этой безродной еретичке такие почести? — раздался совсем неподалеку от меня громкий, намеренно глумливый голос.
В то же мгновение, пытаясь выявить автора реплики, я уставился на придворных, гомонящих за столами. Этот? Или этот? Предъявить претензии не по адресу — это еще больший косяк. Непонятно кто, но точно из-за стола сторонников Пентьевров. Суки, порублю в капусту уродов!
— Дядь Вань... — Феодора положила ладонь на мою руку. — Судачат, небось, обо мне?
— Есть такое дело, Федюнька... — Еще мгновение назад я был готов глотки резать, но после прикосновения ледяной от волнения ладошки как-то сразу успокоился.
— Если можешь, не обращай внимания, — смиренно попросила девушка. — Не надо бузы, хворый ты еще. И крови хватит уже. А судачить будут, так всегда. Чужая я здесь...
— Ничего, завтра отправимся туда, где ты не будешь чужой... — пообещал я девушке, а потом приказал пажам: — Луиджи, Пьетро, отправляйтесь к гранд-камергеру дюка и сообщите, что я прошу немедленной аудиенции по очень важному делу.
Разрешение на аудиенцию пришлось ждать долго. Я за это время почувствовал на себе немало неприязненных взглядов, но вслух ничего подобного больше не произносили.
Уже когда начало темнеть, меня препроводили в шатер дюка.
— Сир... — после обязательных поклонов я положил на стол шкатулку и ключ к ней, — прежде чем я отбуду из Бретани, хотел бы вручить вам небольшой подарок.
— Конт, — дюк сделал шаг к столу, с любопытством разглядывая шкатулку, — прежде всего хочу сказать, что я доволен вами...
— В рамках своих союзнических обязательств, я ваш покорный слуга, ваше высочество... — во избежание недомолвок и ложных предположений, я сразу определил статус-кво наших отношений. Как бы невзначай.
— Вы многое сделали во благо Бретани за это столь короткое время... — продолжил дюк, проигнорировав мои слова. — И награда не заставит себя ждать. Но об этом — чуть позже. Показывайте свой подарок. Признаю, вы меня достаточно заинтриговали.
Я молча открыл ларец, достал грамоту и с поклоном вручил дюку.
Франциск развернул свиток, быстро пробежал глазами по тексту, глянул на печати, а потом бросил его на стол.
— Откуда у вас это, граф?
Мне сразу не понравилось выражение его лица. По идее, дюк Бретани должен сейчас плясать от радости. К чему тогда некая ирония в его взгляде? Не понял...
— Признаюсь, сии документы оказались у меня совершенно случайно. Банальная неожиданность. Но как ваш верный союзник, я не смог остаться в бездействии и изъял документы, ибо понимал, что они будут сильным козырем в руках руа франков. Вот здесь показания людей Паука, ваше высочество... — я положил на стол остальные бумаги.
У дюка нервно
