При этих словах рассчитанной речи мсье де Моморона бедный мсье де Сегиран шумно вздохнул, не столько жалея о пяти тысячах экю, с которыми ему приходилось расставаться без особой надежды увидеть их вновь, сколько вспоминая выходку, которой подвергся со стороны этого грубияна Эскандо Маленького. С тех пор, как он ее претерпел, он часто возвращался к ней в своих думах. Мысль о том, что, быть может, это по его вине жена не родила ему детей, которых ему так хотелось иметь, наполняла его горечью и краска заливала его лицо, когда ему начинало казаться, что он создан не как все люди, раз ему не удалось нечто, так просто удающееся другим, и что в нем самом заложено начало этого злополучия, ибо для него это было злополучием, особенно при виде юного Паламеда д'Эскандо, чья резвая прелесть усугубляла его печаль о том, что у него нет сына, который тоже когда-нибудь стал бы похож на этого очаровательного шалуна, оглашавшего грохотом весь замок во всякое время дня и привлекавшего умиленные взоры грустного мсье де Сегирана, когда тот встречал его в коридорах или в аллеях сада.
Если бы мсье де Сегирану довелось произвести на свет такое вот круглое, свежее личико, с красивыми серыми глазами, румяными губами, курчавыми волосами, дышащее здоровьем и молодостью, он бы с радостью вытерпел в тысячу раз больше того, что терпел, правда, безропотно от этого сорванца Паламеда, снося его игры, шум и буйное поведение. В самом деле, мысль о том, что скоро он будет служить королю на его галерах, вскружила голову юному мореплавателю и вселила ему беса во все четыре конечности. Его четырнадцатилетнее воображение уже видело себя в открытом море. Он только и бредил что снастями, шкивами, якорями и пушками. Ему слышались командные крики аргузинов. Он носился целый день, производя то резкие, то глухие шумы, смотря по тому, подражал ли он свистку или бомбарде, если только, вооружась веревкой, не хлестал изо всех сил по деревьям, словно их кора была подлинной кожей шиурмы. А не то он подавал сигналы тряпками, похищенными на кухне, кидался на абордаж с какой-нибудь сечкой в руке. Мсье де Сегиран восхищался этими проказами, видя в них предвестия блестящей морской карьеры. Мсье де Моморон заливался хохотом и подымал свои густые брови. Словом, юный Паламед безнаказанно продолжал бы куролесить, не вздумай он, в один прекрасный день, сломать пополам шпагу мсье де Моморона, упражняясь в прокалывании варварийского чучела, которое он нарядил в разное тряпье и украсил тюрбаном, подвиг геройский, но неудачный, стоивший ему основательного знакомства с тростью мсье де Моморона.
Мсье де Сегиран был весьма озадачен этой сценой и пришел к заключению, что галера мсье де Моморона может вовсе и не показаться юному Паламеду тем раем, который он себе рисовал. Мсье де Моморон был на руку скор и, как он только что доказал, не склонен особенно щадить нежный возраст своего будущего ученика в морской науке, так что мсье де Сегирану невольно приходили на память слышанные им рассказы о том, какую дисциплину поддерживает у себя на судне мсье де Моморон. Не уйти от нее и маленькому Паламеду д'Эскандо. Мсье де Сегирану было немного жаль расставаться с этим мальчуганом. Он не прочь был попросить мсье де Моморона оставить ему его питомца, но что сказал бы мсье д'Эскандо-отец? Увы! Мсье де Сегиран никого ничему не мог научить, тогда как мсье де Моморон сумеет преподать отпрыску рода Эскандо множество ценных сведений, как то: владеть оружием, управлять кораблем и умирать, как подобает дворянину. Поэтому мсье де Сегиран отказался от своего намерения, однако не упустил случая воспользоваться ходатайством мсье де Моморона относительно пяти тысяч экю и посоветовал ему часть из них употребить на то, чтобы у Паламеда был хороший стол и вообще все, что можно иметь лучшего на галере. Он даже присоединил к этому просьбу обращаться с новичком поласковее, что мсье де Моморон и обещал весьма охотно, смягченный легкой щедростью, проявленной по отношению к нему мсье де Сегираном.
Впрочем, главным ее последствием было то, что мсье де Моморон решил, не медля дольше, собираться в Марсель. С тех пор, как кошелек его был снова набит, он начал скучать в Кармейране, и ему не терпелось оттуда уехать. Поэтому, неделю спустя после своего плодотворного разговора с мсье де Сегираном, он объявил, что ему пора возвращаться к месту службы. При этом известии пылкий Паламед забил в ладоши. Молодость неблагодарна.
У старости другие недостатки. Мсье де Сегиран, ни разу после смерти жены не видевшийся с матерью, сообщил ей о своем намерении проводить мсье де Моморона до Экса, куда тот должен был заехать, чтобы с ней проститься; но старая мадам де Сегиран дала ему знать, что она предпочла бы, чтобы он не приезжал и отложил свое посещение до другого раза, потому что вид печального лица и удрученной физиономии противоречит заботам о ее здоровье, которое она поддерживает только тем, что удаляет со своих глаз все, могущее оказаться для них неприятным зрелищем. Так как свидание с ее сыном Сегираном могло бы быть ей тягостно, то на этот раз достаточно будет, если по дороге, прежде чем начать плавание, к ней заедет ее сын Моморон. И таким образом мсье де Сегирану пришлось отпустить мсье де Моморона и юного Паламеда д'Эскандо одних.
Провожая их, он держался молодцом, и только когда остался один, ему взгрустнулось. Его печалило не столько, может быть, их отсутствие, сколько вызванное таковым одиночество, хотя мсье де Сегиран всегда жил довольно нелюдимо. Пока он был молод, его отец удалял его от общества, утверждая, что наилучшее составляет он сам, а женившись, он сохранил привычку сидеть дома. Его жена, вечно занятая своей беременностью, мало с кем виделась, а так как мсье де Сегиран был с ней неразлучен, то он и разделял ее одиночество. Гости в Кармейране бывали редко. Хотя замок был совсем недалеко от Экса и при благоприятном ветре там были даже слышны городские колокола, можно было подумать, что вы на краю света. Когда-то это безлюдие нравилось мсье де Сегирану, но теперь он был бы не прочь поговорить с кем-нибудь, хотя бы о себе самом, ибо жена не могла уже его слышать. Поэтому он был немало раздосадован ответом матери на его предложение навестить ее в Эксе. Он всегда имел о себе выгодное мнение, и ему никогда не приходило в голову, чтобы он мог стать кому-нибудь в тягость, так что он был весьма неприятно поражен, узнав, что люди боятся его вида и опасаются, как бы его лицо не испортило им настроения.
В то время как его мать заставила его таким образом впервые усомниться относительно производимого им впечатления, мсье д'Эскандо Маленький своей обидной выходкой поколебал в нем прежнюю уверенность в его телесных качествах. Ядовитые слова этого Эскандо иногда звучали в его ушах. Хорошо еще, если этот болван говорил об этом только с ним, но почем знать, не поделился ли он своими подозрениями с другими Эскандо и не разнесли ли их те, в свою очередь, дальше, из уст в уста, так что, чего доброго, теперь повсюду идет молва, что полным одиночеством, в которое его погрузила смерть жены, мсье де Сегиран обязан исключительно особой немилости природы?
