![]()
Вид на Москву XVI века (рис. А. Васнецова).
Иван Федоров, стоя в задних рядах приближенных митрополита, внимательно прислушивался к каждому слову государя. Он даже весь подался вперед, точно боялся пропустить единый звук.
— Способствуйте мне утвердить в новых землях наш закон, нашу правду, наше слово…
Федоров с облегчением выпрямился. Точно услышал наконец очень важное для себя. А царь тем временем отстегнул меч, снял доспех и, передав их боярам, торжественно принял из рук митрополита шапку Мономаха и возложил ее себе на голову. Потом медленно, будто неся самого себя, двинулся вниз по улице к Кремлю. Тотчас все вокруг снова огласилось радостными криками.
Федоров еще стоял на своем месте, не в силах разделаться с охватившими его мыслями, но толпа уже начала его крутить и толкать. Мотнув головой, словно стряхивая налетевшие видения, поддавшись общему порыву возбужденной радости, Федоров поспешил за всеми. С неясным ожиданием чего-то очень значительного и важного для него он дошел с толпой до Кремля, до своей церкви Николы Гостунского, до государева дворца. И только здесь, вдруг осознав, что ничего не может и не должно случиться, медленно повернул домой.
А через два дня, после вечерни, прибежал запыхавшийся служка с наказом: быть Ивану Федорову у митрополита немедля.
Макарий отдыхал в жарко натопленной опочивальне. Ожидая, рассматривал он какие-то книги, откладывая некоторые в сторону.
— Сядь, сыне. Разговор у нас не простой и не короткий… Пять лет назад просил ты меня разрешить тебе книги собирать… Собирал… Сам переписывал. А много ли успел? В прошлом году посылал я тебя к Максиму Греку. С ним ты долгий разговор о книгах вел. Не просто о книгах. О печатных. И даже, как я знаю, бумажки разные от него увез…
«К чему бы это? — подумал Иван. — Неужто донос какой? Неужто в ереси обвинят и тогда?..»
— А два дня назад слышали мы с тобой, сыне, слова государевы — надобно нести в новые земли наш закон, нашу веру, наше слово. А кто их понесет? Люди наши? Да, люди. Но перво-наперво книги. Много книг. Слушал я государя, а потом на тебя взглянул, и показалось мне, что мысли наши едины… — митрополит уперся взглядом в Ивана.
Наконец-то! Предчувствия не обманули его. Значит, правильно понимал он, что должен настать этот жданный час.
— Так вот, сыне, час настал. Пора на Москве свое дело начинать, свой печатный стан заводить. Самим книги печатать…
Служка, сидевший в прихожей, слышал время от времени какие-то странные, неведомые ему слова: «штампа», «литера» «олово», «маца». И еще услышал служка напутственные слова митрополита: «Не мешкай, сын мой. Готовься к делу… Да поможет тебе бог!..»
Государева либерея
![]()
а мосту через ров у Фроловских ворот ссорились и дрались безместные попики. Оборванные, вконец оголодавшие, они ждали, кто пригласит их домой прочитать за кусок хлеба, за миску похлебки любую молитву.
Сквозь эту галдящую толпу Федоров пробивался с трудом. Странное чувство пробуждалось в нем всякий раз, когда он сталкивался с этими несчастными. Ему было жаль их — неприкаянных, неграмотных, затвердивших с грехом пополам десятка полтора молитв в надежде заработать с их помощью кусок хлеба насущного. Да не по душе была их готовность служить ради этого хлеба и богу, и дьяволу, и кому угодно. А ведь есть среди них и умные и способные. Дай им возможность учиться, научи их, и цены не будет…
Уже входя под арку ворот, услышал Федоров злобный, завистливый шепот в спину:
«Книгочий-грамотей!»
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
«Не вороти нос, может, и ты с нами стоять будешь».
«Одержимый!..»
Уже много дней слышит он за спиной этот шепоток. За что? Неужто поползли по городу слухи? Но какие? Да, он, Иван Федоров, одержим. Но не бесом, а великой идеей. Она захватила его, отобрала от друзей, от дома и будет держать всю жизнь. А сегодня день особый…
Стрелец в красном кафтане бердышом преградил ему путь. Совсем рядом проскакал бойкий всадник. Федоров узнал его — приближенный царя дьяк Иван Михайлович Висковатов. Всеми иноземными делами ведает. Федоров посмотрел, куда скачет дьяк. К государевым хоромам… Неужто тоже по его делу? И еще бережнее прижал к груди свиток, обернутый в зеленый шелк.
Страх не покидал его со вчерашнего дня. Владыка Макарий вчера после всенощной объявил ему, что царь Иван Васильевич самолично желает узнать, как он, Федоров, собирается подвижными буквами священные книги печатать. И надлежит ему, Федорову, назавтра поутру явиться в государевы покои.
После такого наказа не спалось всю ночь. Парило, точно перед грозой. Только какой грозой — небесной или царской?
По крутым дубовым ступеням поднялся Федоров до двери, затянутой голубым сукном. И, точно кидаясь в холодную воду, переступил порог…
Царь сидел, опершись на маленький столик, выложенный узором из желтоватой слоновой кости. Справа от него в кресле — митрополит Макарий. Прислонившись к стене, стоял, не спуская глаз с царя, дьяк Висковатов, а рядом с ним еще кто-то — коренастый, с окладистой седеющей бородой, в скромном коричневом кафтане. Федоров потом не мог вспомнить, как вошел, как бухнулся на колени на теплый пушистый ковер. Помнил только, как услышал повелительное царское:
— Встань! Подойди сюда!
Он подошел.
— Говорят, великую хитрость измыслил: подвижными литерами русские книги печатать собираешься. Поведай своему государю…
Начал Федоров, еще робея, подбирая слова, но постепенно воодушевился. Думал об одном — как убедить царя, что можно на Москве самим печатать книги. И Федоров рассказывал, как дотошно рассматривал книги поляка Феоля и белоруса Скорины, как выспрашивал Максима Грека о венецейце Мануции, как сам пытался вечерами резать подвижные литеры из дубовых брусочков и убедился, что даже дуб непрочен, а надобны для типографского дела немецкое олово, опытный резчик, добрая бумага и помещение.
Он говорил, глядя прямо в большие серые глаза царя и не видя его, говорил, а перед ним возникали картины всех его треволнений, радостей и печалей последних лет.
— Не личной славы ради, а для общего блага… Вот, государь. — И Федоров протянул Ивану Васильевичу бережно увернутый в шелк свиток.
Перегнувшись через стол, царь выхватил свиток и начал разворачивать его. Привстал с кресла Макарий. Замер в ожидании Федоров.
На белом листе итальянской бумаги полыхал киноварью отпечатанный подвижными литерами полный титул государя и царя Ивана Васильевича.
Иван Васильевич откинулся в кресле и, продолжай любоваться листом, строго и глухо спросил:
— Сам?
— Самолично, государь! У себя в чулане…
И вдруг царь захохотал:
— Царский титул… Подвижными литерами… В чулане!..
Опустил голову, стараясь сдержать улыбку, митрополит. Усмехнулся дьяк. Такого Федоров не ожидал. И тихо сказал, точно оправдываясь:
— Подтверждения ради… Для твоего, государь, и общего блага…
Царь перестал смеяться. Встал и, обогнув стол, шагнул к Федорову:
— Не в чулане начинать такое дело надо… Святой отец благословил тебя на него, и я без своей милости не оставлю. Печатню настоящую поставим, — он повернулся к Висковатову. — Здесь, в Кремле. У храма Николы Гостунского… Резать и отливать литеры будет мастер наш, Маруша, сын Нефедьев. Искусник зело добрый и в землях немецких побывавший. Ему же и за стан печатный ответ держать… С ним тебе новое дело начинать, — царь вполоборота повернулся к человеку в коричневом кафтане. Тот сделал шаг вперед и низко, но с достоинством поклонился…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Быть тебе при нем верным сотоварищем. И отвечать за правильность книг наших, за красоту их и пользу. А за то, что угодил нам, покажу тебе нечто, Ивашка…
Царь Иван Васильевич шагнул к маленькой, едва приметной в стене дверце, обронив на ходу:
а мосту через ров у Фроловских ворот ссорились и дрались безместные попики. Оборванные, вконец оголодавшие, они ждали, кто пригласит их домой прочитать за кусок хлеба, за миску похлебки любую молитву.
