Читаем без скачивания Поправка номер тридцать семь - Юлия Бекенская

— Звонил твой куратор. Док говорит, у тебя будто мина замедленного действия внутри — не знаешь, когда рванет. Очень, говорит, интересный материал, — он нажал кнопку, что-то тихо произнес в коммуникатор.

В дверь постучали. На пороге деликатно переминались два министерских копа.

— Идите, Ким, — официально сказал мне шеф.

Меня сдавали. Запросто, чтобы не нарушать бюрократический оборот между ведомствами.

— Но босс, — сказал я, — а как же корпоративная солидарность? Мы же мусоргщики, мы должны держаться вместе, разве нет? — я вскочил.

Копы напряглись. Шеф вздохнул, кивнул полицейским:

— Подождите за дверью.

— Костя, — мягко сказал он, и стальное лицо его побелело. Он выкидывал этот фокус в ответственные моменты общих собраний, чтоб подчеркнуть значимость того, что сейчас скажет. — Я же тебя не в расход отправляю. Надо подлечиться. Знаешь, такая зараза, она будто сверху спускается, с самых адовых высот: вопросы в голове крутятся, странности всякие…

— Но я же историк! У меня работа вопросы задавать. Почему информации нет по прошлым векам? Только с момента, когда Город ушел под землю? Что там на самом деле? — и я показал наверх большим пальцем. За этот жест любой падре лишил бы меня благословения минимум на год.

— Ничего, — отрезал шеф. — Зараза там! И мировое море. Прав док — пора тебя брать!

Копы появились вновь и встали у меня за спиной. И пусть. Это ж не больно, наверное: раз — и никаких новых вопросов. Я поднялся, смирившись с неизбежным. Зато как обрадуется Эльза билетам на Черный пляж.

Я кивнул шефу и объявил:

— Требую права на поправку тридцать семь, — и сам оторопел от того, что сказал.

— Киииим, — простонал шеф. — Ну что за глупости?!

— А тоните вы все в мировом море, — ответил я.

Шеф выдержал паузу. Молча проставил в министерском письме запятую.

— «Лечить нельзя, за черту» — прочитал он. — К исполнению.

Я сдернул лицо и засмеялся. Никогда не думал, что разорвать клубок проблем можно так просто.

…Двое полицейских вели меня по городу. Я раскланивался с прохожими. Люди шарахались, я не мог понять почему, пока не вспомнил, что теперь — бол.

Мы долго шли, стражи ругались, поминая все верхние и высочайшие пределы ада, отгоняли безлицых нищих и всерьез уговаривали меня оступиться и поломать шею прямо тут, чтоб не доставлять им лишних хлопот.

Переход. Старинный, колесный лифт. Несколько пролетов наверх. Массивные ворота, еще одни. Городская окраина, отребья верхних ярусов. Бедолаги-копы, сколько хлопот им из-за меня. Последняя дверь. Стражи остались на пороге. Мне хотелось сказать им на прощанье что-то хорошее и важное, но я ничего не придумал.

Один из них сунул мне что-то в руку и толкнул вперед. Ворота скрипуче закрылись. Добряк-коп отдал мне фонарик. Я включил его и похромал вперед.

Тропа была крутой и узкой, падать некуда. Зато запросто можно застрять. Как тот предатель, которого, по легенде, бросили на хищной скале, чтобы плоть его поглощали мхи, а кости дробили камни.

Я полз узкими лабиринтами, где на стенах светился мох, взбирался по отвесным камням. Не подозревая до этой минуты, что и тут, выше самых старых, давно заброшенных городских кварталов, есть жизнь. Я встречал существ, странных и некрасивых, и, отворачиваясь по привычке, вспоминал, что сам теперь такой же. Многие делали один и тот же жест: складывая пальцы в щепоть, будто сеяли споры на камень. Древний культ солепоклонников, о котором я только читал. Как-то раз я ответил им тем же, включив фонарь. Они поднесли мне чашу с солоноватой похлебкой.

Они оказались дружелюбны, хотя их лица затмили б министерские кошмары. Я знал, что мог бы остаться, но какая-то сила гнала меня выше.

Страх? Сумасшествие? Может быть. Но было что-то еще. Пока я поднимался, следуя перекрытиями старых уровней, остерегаясь боковых коридоров, где мерцали синим плотоядные мхи, я думал об этом. Увидеть мировое море, вдохнуть ядовитый воздух. Когда тропу преграждали камни, я шел в обход. Брел, полз, карабкался себе на погибель.

Зачем я поверил Рэму? Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем… Черный пляж, Эльза, душевное равновесие и прочие ништяки — всего-то в обмен на беспокойный кусочек рассудка.

Я успел выяснить, как это делается: несколько инъекций, гипнотерапия, криптосауна со спорами белой плесени (порох забвения, если по-простому) — и новая жизнь, полная удовольствий. Что за нездешняя сила дернула меня за язык, заставив презреть очевидное?

Любопытство.

Когда я услышал внутри себя это слово, то, не сдержавшись, рассмеялся. Смех гулко отразился от стен. Ты всегда остаешься чертовым историком, Кот, это тебя и погубит, сказал мне Рэм когда-то давно. Не в этой жизни. Мы сидели на берегу океана, потягивали ром, ветер был ласков и свеж… Я понял, что брежу. Какой океан? И разве бывает другой ветер, кроме искусственных бризов в санитарных тоннелях? Рэм не мог мне это сказать.

Какой изощренный способ самоубийства. Ведь мог бы устроиться проще, остановившись в одной из пещер, где копошились кошмарные дети с огромными головами. И можно не сомневаться, что их камни нашли бы применение. Тюк — и нет психа-историка. Я вспомнил, как женщина, судя по оборванному подолу, именно женщина — ее лицо было укрыто тряпкой, одни глаза, схватила ребенка в охапку, прижала голову к животу, чтоб он не смотрел на меня, и, не спуская блестящего взгляда, сделала рукой сложный жест — то ли ограждая меня, то ли благословляя.

С этого момента мне стало казаться, что кто-то идет за мной следом.

В один из переходов, когда я сидел, привалившись к стене, собирая нити мха, прижимая к губам, чтоб напиться, ко мне пришел он.

Шаман из первого сна. Уселся напротив, и бубен его затрясся. Я услышал горловой звук, на одной ноте, необычайно растянутое «м» или «н». И в голове моей вдруг прояснилось, я увидел себя — крысенка с окраины, брошенного судьбой в колесо. Увидел город, и теперь он казался мне странным, клетушки — служба, квартира, клуб — которыми привык так гордиться. Я сновал от кормушки к поилке, крутил свое колесо. Оно возникло передо мной — с рельсами электрокаров, прелестными масками детей и взрослых, черной глазницей озера.

Глаз города приблизился, заглянул в душу и вдруг зазвенел глуховато и нежно. То вибрировал почерневший от старости бубен. Это же так очевидно, как я раньше не понял? глаз города — шаманский бубен и есть. А министерские-то и не знают! Я рассмеялся.

Я хохотал, и от смеха, многократно отраженного эхом от стен, пришел в себя. Я был один. Так, за три перехода до ада, я сошел с ума.

Умирать я стал на последнем переходе. Ледяные ступени больше не казались стертыми и мелкими. Я брел, потом полз, скалывал лед, чтоб напиться, а когда встретил в распадке синие грибы, не задумываясь, сорвал пригоршню и съел.

Дальше вспыхнул свет, мировое море опрокинулось мне на макушку, и из вод его вышла она. Поманила рукой, словно хотела что-то показать. Я увидел полог, на нем стоял знак, и я понял, что это — врата. Тонкой рукой она приоткрыла завесу.

За тряпкой оказался голый камень скалы. Женщина улыбнулась, лицо ее сморщилось, посерело и стекло с черепа. Оскал в усмешке желтых зубов заставил меня кричать.

Я очнулся. Я был один.

Когда до поверхности ада осталось совсем чуть-чуть, явился третий. Старикашка, худой и грязный, ноги его опутывали толстые цепи. Язвы под ними кровоточили. Старик сел напротив по-птичьи и стал насмехаться:

— Дуралей. Олух царя подземного, — приговаривал он, — и куда ты теперь? Путь закончен. Ты мог бы идти дважды, трижды столько времени, сколько шел. Зачем поспешил? — он смеялся, грозя сухим пальцем. Уродивый, точно.

Я кинул в него камень, потом еще. Он хохотал, кривляясь. Я услышал, как дробно застучало внизу, и мелкая крошка потянула обломки крупнее. Подо мной, несколькими ярусами ниже, набирал силу обвал. Теперь этой дорогой я уже не смог бы вернуться.

Наверху меня встретила дверь. Из-за нее тянуло гарью и едким химическим дымом. Стоит открыть ее — и конец. Ни ручки, ни замка. Гладкая железная поверхность. Заперто.

Так нечестно! Я поднялся в ад, а меня не пускают. Я взревел от досады.

Колотил, пока не обессилел. Сполз, чувствуя, как колышется, дышит поверхность там, за чертой. И потерял сознание.

— Очухался. Горбатого могила исправит, — произнес Рэм, когда я открыл глаза. У него светлая кожа и всклокоченные рыжие патлы, как я мог об этом забыть?

Я лежал на спине. Покачивало. А сверху, вместо черного, теряющегося в темноте свода, было…

— Не-бо, — произнес я, пробуя слоги на вкус.

Черное небо с точками звезд. Что-то невидимое шумело, баюкало, окатывало солеными брызгами.

Обруч мягко сжимал мне виски, чуть покалывало в затылке. Пещерный город, путь наверх, глаз озера и министерские опыты — все это казалось ненастоящим, словно и не со мной случившимся. Ко мне возвращалась память.