У чиновников тут же возникал логичный вопрос: «Куда труба зовет? Уж не на битву ли с властью рабочих и крестьян? Вы бы еще, товарищи, "Боже, царя храни” завели…»
Помните сценку из романа «Двенадцать стульев», когда во время плавания на теплоходе «Скрябин» Остап Бендер отправляется вспарывать очередной стул и оставляет своего компаньона на шухере?
«— Воробьянинов, — шепнул он, — для вас срочное дело по художественной части. Встаньте у выхода из коридора первого класса и стойте. Если кто будет подходить — пойте погромче.
Старик опешил.
— Что же мне петь?
— Уж во всяком случае не “Боже, царя храни! ” Что-нибудь страстное: “Яблочко” или “Сердце красавицы”…»
Достоверно известны случаи, когда за хранение пластинки или нот с царским гимном в годы сталинского террора люди получали срок по статье 58–10.
Пункт 10 означал следующее:
«Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой — лишение свободы на срок не ниже шести месяцев».
Характерно, что пластинка оказывалась приравненной к контрреволюционной литературе. Потому сегодня если у кого и сохранились эти «артефакты», то часто с мясом оторванной этикеткой.
Согласно данным многотомного собрания документов «История сталинского ГУЛАГа» [4], к 1935 году «…исполнение и распространение контрреволюционных рассказов, песен, стихов, частушек, анекдотов и т. п.» выделено Прокуратурой СССР в особую группу преступлений. Статистика тридцатых-сороковых годов пестрит такими приговорами:
1932 год — антиколхозная агитация, сочинение антиколхозных частушек — 2 года, 1933 — слушал а/с (антисоветские) частушки, распространял слухи — 3 года, 1935-й — пел к/p (контрреволюционные) частушки — 2 года, 1936-й — а/с частушки, надругательство над портретами вождей, избиение коммунистов — 5 лет, 1936-й — к/p, террористическая агитация — песни, частушки — 3 года, 1937-й — пение а/с частушек — 5 лет; клевета на ВКП(б), а/с частушки — 10 лет, 1938-й — пение песен, дискредитирующих вождей — 10 лет.
В 1953 году в Архангельске молодого парня арестовали за то, что он, будучи навеселе, в гостях исполнил песню 30-х годов, которую слышал от отца, с такими словами: «Всероссийская коммуна разорила нас дотла, / А диктатура коммунистов нас до ручки довела. / Все раздеты, все разуты, / На посту солдаты в лаптях…» От сурового приговора его спасла только смерть «великого кормчего».
Похожий случай имел место и в Херсонской области осенью того же года. Согласно архивным документам, некто «Белей М. Ю. (1931 года рождения, украинец, образование 7 классов, член ВЛКСМ, инвалид, не работал) хранил и давал читать знакомым несколько националистических и религиозных книг, пародию на Интернационал, антисоветскую “Песню про Сталина”…»
Но и после кончины генералиссимуса получить срок было вполне реально.
Владимир Козлов в исследовании «Крамола и инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР» [5] указывает, что в период с 1956 по 1958 год в места не столь отдаленные отправилась не одна сотня человек, которым вменялось «хранение и распространение антисоветской литературы, в том числе дневников, переписанных от руки стихотворений и песен. » (курсив мой.-М. К.).
С приходом к власти Брежнева карательная политика смягчилась. Как сказал в одном из интервью известный бард Юлий Ким, «за пьяный застольный треп» срока уже не давали, «давали его за публичную критику режима».
* * *
Объектом запретов становились также экзотические ариетки Александра Вертинского, Изы Кремер и прочих «арлекинов». Советскому человеку рассказы про «лилового негра», нюхающих кокаин декадентов, всяких «китайчонков» и «притоны ночного Марселя» категорически чужды.
Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.Облысевшая, мокрая вся и смешная, как вы…Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная,И я знаю, что крикнув, вы можете спрыгнуть с ума.И когда вы умрете на этой скамейке, кошмарнаяВаш сиреневый трупик окутает саваном тьма…
Все эта упадническая мишура (добавьте сюда и заморские танго с фокстротами) отвлекает граждан от главного — строительства нового коммунистического быта. Журнал «Пролетарский музыкант» (№ 5,1929 г.) заявлял без обиняков: Нам, пролетарским музыкантам, культработникам и комсомолу, нужно, наконец, лицом к лицу, грудь с грудью встретиться с врагом. Нужно понять, что основной наш враг, самый сильный и опасный, это — цыганщина, джаз, анекдотики, блатные песенки, конечно, фокстрот и танго… Эта халтура развращает пролетариат, пытается привить ему мелкобуржуазное отношение к музыке, искусству и, вообще, к жизни. Этого врага нужно победить в первую очередь. Без этого наше пролетарское творчество не сможет быть воспринято рабочим классом.
Ноты знаменитой песни Вертинского «Кокаинетка». Латвия, 1920-е
Обложка советского нотного сборника Н. А. Тагампицкого с репертуаром «песен улицы»
Не в чести у цензоров оказался и популярнейший на стыке старого и нового времени жанр «песни улицы». Сегодня их бы назвали «блатными». Видимо, эти песни запрещали, не желая подкидывать дровишек в и без того синим пламенем полыхающую преступность. Справиться с пожаром тотального бандитизма, воровства, хулиганства, проституции и наркомании власти смогли лишь на излете НЭПа.
23 июня 1924 года Сіаврепертком (секретным!) приказом уведомил местные отделения о «запрещении так называемого “жанра улицы” — “Песенок улицы” Тагамлицкого[5].
<·> Эту разухабистость, эту, в конце концов, романтику хулиганства <…> это порождение кабака и кабацкой литературы — надо изживать и рассматривать эстрадный репертуар с учетом указанной точки зрения» (орфография оригинала сохранена. -М. К.).
В приложении называлось 12 произведений Тагамлицкого: «Улица ночью», «Яблочко», «Ботиночки», «Булочки», «Желтые перчатки», «Шарманщик Лейба», «Зонтик дождевой», «Ну-ка, Трошка», «Слесарша», «Сапожки», «Гадалка», «Куманек».
Вот для образца одна из песенок «вредного репертуара»:
Шла я поздним вечерочкомВ темном переулкеВзять у Рипера,У кондитера,Две французских булки.Часто я вечеркомК милому ходилаИ ПрокофиюК чаю-кофеюБулки приносила.Купив две булки,В переулкеНищего я встретилаОтшатнулася,Встрепенулася,Побежать хотела.Зря я не отвернулась,Зря не убежала,А как взглянула в очи ясные,Вся я задрожала.Задрожала, побледнела,Стукнуло сердечко.Я от жалости,От усталостиСела на крылечко.Ему за очи черныБулки я дарила,Что у Рипера,У кондитера,Милому купила.С той поры уж к милу другуЧай пить не хожу я.Уж ПрокофиюК чаю-кофеюБулок не ношу я.Всю жизнь я помнить будуДве французских булки,Что купила я,Подарила яВ темном переулке.
Из циркуляра Елавлита от 10 августа 1954 года «Об отмене запрещения грамзаписей Вертинского и Утесова» следует, что ранее они тоже были запрещены. С Вертинским все понятно, а во втором случае, видимо, это касается известных одесских песен Утесова «С одесского кичмана», «Гоп со смыком» и «Бублички», записанных в 1932 году.
Призывали комиссары от искусства бороться также с псевдонародной (мещанской) и с псевдореволюционной песней, «прививающей пролетариату обывательские представления о революции и в музыкальном отношении воспитывающей в нем склонность к музыкальной халтуре». Здесь речь о жанре «песен нового быта»: «Кирпичики», «Антон-наборщик», «Пелагея Ильина», «Портной Айзик», «Шестереночки», «Серая кепка и красный платок», «Алименты», «Манысин поселок»…
