Читаем без скачивания По образу Его - Пол Брэнд

Проработав 40 лет хирургом, я повидал немало человеческого горя. Но самое сильное впечатление произвели на меня события, произошедшие в самом начале моей хирургической деятельности, когда я еще был студентом. Это случилось во время немецких бомбардировок Лондона в годы Второй мировой войны. Каждый день эскадры огромных, жутких бомбардировщиков «Люфтваффе» появлялись в небе над городом. Рев их моторов напоминал оглушительные раскаты грома. Из своих бомбовых отсеков они извергали смертоносный груз.

Отдельные эпизоды тех дней настолько сильно врезались в мою память, что и сейчас — спустя 40 лет — все происходящее так же отчетливо стоит у меня перед глазами, как и в тот день, когда произошло прямое попадание бомбы в турецкие бани, расположенные в отеле «Империал». В тот раз не было объявлено воздушной тревоги, и в момент, когда взорвалась бомба, в бане было полно народу. Я прибыл на место происшествия: передо мной разыгрывалась сцена из бессмертного творения Данте. Перегородки между банными отсеками были стеклянными, и теперь осколки стекла буквально застилали всю улицу. Невообразимо толстые, совершенно голые мужчины пытались выбраться из полыхающего завала, кидались на усыпанный битым стеклом тротуар. Их тела были залиты кровью, текущей из многочисленных порезов; некоторые резаные раны были очень глубокими — кровь буквально лилась рекой. Раздалось запоздалое протяжное завывание сирены воздушной тревоги. Все виделось сквозь отблески пламени — кровь, голые человеческие тела, зловеще сверкающие стеклом улицы. Санитары из машин «скорой помощи» сбивались с ног, помогая пострадавшим. Они осторожно извлекали врезавшиеся в кожу осколки стекол, тщательно перевязывали наиболее кровоточащие раны. А мы, студенты–медики, в это время помчались в свои больницы, чтобы приготовить все необходимое для операций.

Следующей ночью я дежурил на крыше нашей больницы и видел, как бомба попала в палату для новорожденных расположенной по соседству муниципальной Королевской больницы. Верхние этажи мгновенно превратились в дымящиеся руины. Я побежал к больнице. На месте взрыва уже работали добровольцы: откапывали из–под обломков младенцев, большинству из которых не было и недели от роду. Из–под завалов доставали и живых, и мертвых — залитых кровью, забрызганных грязью и засыпанных битым стеклом. Спасатели выстроились цепочкой, как бригада пожарных при тушении огня, и передавали из рук в руки запеленатых грудных детишек.

Эта цепочка протянулась от разрушенного здания больницы до подъезжающих одна за другой машин «скорой помощи». Еле слышное жалобное попискивание младенцев резко контрастировало с ужасом происходящего. Здесь же стояли матери в наспех накинутых халатах; их лица искажал страх и отчаяние: никто из них не знал: жив ли ее ребенок. В темноте и дыме все младенцы выглядели одинаково.

И по сей день, когда я слышу протяжное завывание сирены, напоминающее сигнал воздушной тревоги во время бомбежек Лондона, меня каждый раз охватывает дрожь, и оживает такое же, как тогда, ужасающее чувство страха. Был период, когда самолеты «Люфтваффе» атаковали наш город в течение 57 ночей подряд.

Воздушная тревога длилась по восемь часов без перерыва. Каждую ночь прилетало до 1500 самолетов. В эти черные дни все самое дорогое, что у нас было — свобода, независимость, семья, сама жизнь, — погибало под развалинами, в которые бомбардировщики превращали все. Оставалось единственное, что давало нам надежду: храбрость летчиков Королевских Воздушных Сил, которые каждый день неустрашимо взмывали в небеса на битву с врагом.

С земли мы наблюдали за воздушными боями. Английские истребители «Харрикейн» и «Спитфайер» — маленькие и очень маневренные — были похожи на надоедливых комариков, кружащих вокруг огромных немецких бомбардировщиков. И хотя все их попытки казались тщетными и большая часть их гибла под обстрелами, английские летчики не отступали. Каждый день новые и новые бомбардировщики со своим смертоносным грузом на борту, объятые пламенем, падали на землю под наши бурные восторги. Постепенно наши пилоты стали наносить все более точные удары — потери с немецкой стороны неуклонно росли. Вскоре они достигли огромного числа, и… ночные рейды прекратились. Лондон снова стал спать спокойно.

Величайшую благодарность храбрым пилотам выразил Уинстон Черчилль, сказав: «Никогда еще в истории человечества такое малое количество храбрецов не спасало такое огромное количество людей». Не думаю, что когда–нибудь жили на земле юноши, достойные большего уважения. Они — цвет английской нации, самые яркие, самые лучшие, самые надежные, самые преданные и, в большинстве случаев, самые красивые ее представители. Когда они в парадной форме шли по улицам, люди не могли оторвать от них восторженных глаз. Мальчишки подбегали к ним поближе, чтобы получше рассмотреть и, если повезет, дотронуться рукой. Девушки всей страны завидовали той счастливице, которой удавалось пройти рядом с молодым человеком в голубой форме летчиков Королевских Воздушных Сил.

Мне довелось познакомиться поближе с некоторыми из этих ребят, правда, случилось это при совсем не романтических обстоятельствах. Истребитель «Харрикейн» — очень подвижный и боеспособный самолет — все–таки имел один существенный конструктивный недостаток. Единственный винтовой мотор был расположен в передней части около кабины пилота, а топливопроводы проходили прямо под кабиной. При прямом попадании снаряда кабина пилота мгновенно оказывалась объятой пламенем. Теоретически пилот мог катапультироваться, но в течение одной–двух секунд, необходимых, чтобы дернуть за нужный рычаг, пламя охватывало его лицо.

Я видел немало героев–летчиков, лица которых полностью скрывали бинты — ребята переносили одну мучительную пластическую операцию за другой. Я лечил изуродованные руки и ноги сбитых пилотов. А над их обожженными лицами трудилась бригада специалистов по пластической хирургии.

Сэр Арчибальд Мэкинду и его бригада хирургов, выполняющих пластические операции, буквально творили чудеса. Они придумывали новые реконструктивные способы прямо по ходу операции. Для восстановления лица они обычно использовали кусочки кожи с живота и груди. В те времена еще не существовало нейрососудистой хирургии: невозможно было просто снять кусок кожи с одного участка тела и сразу пришить его на другой, потому что на разных участках кожа и подкожный слой жира имеют разную толщину. Поэтому делали так: кусок кожи, подготовленный для пересадки, вырезали с трех сторон, а четвертую оставляли нетронутой для поддержания нормального кровообращения до тех пор, пока пересаженный тремя сторонами на новое место кусок не начинал питаться кровью от новых сосудов. Нередко хирурги использовали двухступенчатый процесс: временно пришивали частично отрезанный кусочек кожи с живота пациента на руку, пока пересаживаемый кожный лоскут не начинал снабжаться кровью от сосудов конечности. Затем окончательно вырезали этот кусок из живота. Одна его сторона оставалась закрепленной на руке, и свободный конец пришивался на лоб, щеку или нос. Постепенно кровообращение на той стороне куска кожи, которая соединялась с лицом, восстанавливалось, и кожу окончательно отрезали уже и от руки.

В результате этих сложнейших процедур в больничных палатах можно было увидеть причудливые картины: руки, растущие из головы; длинную трубчатую полоску кожи, тянущуюся от носа, будто хобот слона; веки, сделанные из таких толстых лоскутов кожи, что невозможно было открыть глаза. Обычно летчики переносили по 20–40 подобных операций.

В течение всего длительного периода следующих друг за другом утомительных хирургических операций моральное состояние летчиков было, как ни удивительно, на высоте: они жили с сознанием полностью выполненного долга. Самоотверженные медицинские сестры делали все возможное, чтобы создать в палатах теплую, жизнерадостную атмосферу. Летчики не обращали внимания на боль и подшучивали над своими слонообразными чертами лица. Они были идеальными пациентами.

Но мало–помалу, когда до выписки из больницы оставалось несколько недель, они становились совершенно другими. Мы заметили, что многие из них настойчиво просили врачей внести в их лица какие–нибудь изменения: немного уменьшить кончик носа, поднять вверх уголки губ, сделать чуть–чуть потоньше правое веко. Вскоре до всех нас, включая и самих пациентов, дошло: они пытаются оттянуть время выхода из больницы, потому что не представляют себе, как смогут выдержать реакцию окружающих.

Несмотря на все чудеса, творимые доктором Мэкинду, на его замечательные изобретения, каждое восстановленное лицо неузнаваемо отличалось от прежнего. Ни одному хирургу не подвластно воссоздать необъятный диапазон выражений, которые способно принять молодое красивое лицо. Невозможно до конца оценить всю гибкость, изысканную утонченность века, пока не попытаешься сделать его из гораздо более грубой и шероховатой кожи живота. Эта оттопыренная, неэластичная ткань послужит великолепной защитой глазу, но красоты она лишена напрочь.