Они так увлеклись, что даже не заметили, как математичка, чуть не до потери голоса тщетно пытавшаяся остановить безобразие, выскользнула в коридор. И вернулась уже не одна, а вместе с молодым, по сравнению с ней, плечистым директором Андреем Андреевичем.
Педагоги застали следующую картину: весь класс беснуется, а Екатерина Криницына стоит неподвижно, все в той же позе, и затравленно молчит. И только по щекам ее катятся тихие слезы.
Директор прищурился, быстро оценил ситуацию и рявкнул:
— Молчать! Всем!
У него были свои педагогические приемы: в свое время Андрей Андреевич лейтенантом прошел Афганистан и вернулся из пекла невредимым.
Пединститут, который он закончил после этого, лишь отшлифовал его умение усмирять непокорных.
Вмиг наступила мертвая тишина, ребята застыли кто где находился, как в игре «замри-отомри». А директор добавил с нескрываемой яростью, но уже почти шепотом, и это было пострашнее крика:
— Скоты. Все против одной, слабенькой.
Катя подняла на него свои круглые заплаканные глазищи и еле слышно вступилась за одноклассников:
— Они пошутили, Андрей Андреич. Я… я ничего.
Директор прищурился:
— Ну-ну. Вечно ты вот так, Криницына: я ничего, я никто! Из ничего — ничего и не получится. Чтобы выжить в этом мире, надо быть чем-то и кем-то. Личностью пора становиться, Екатерина. Уметь заявить о себе и постоять за себя.
Математичка вклинилась:
— И не мечтать на уроках о посторонних предметах.
Директор недовольно покорился в сторону коллеги и вновь уперся взглядом в Катю:
— Посторонних, хм. Письма-то будешь «предмету» писать? В армии, Катюша, весточки от любимой девушки как воздух нужны.
— Буду, — почти беззвучно выдохнула она. — Каждый день.
— Ты уж смотри, — строго добавил Андрей Андреевич, — дождись Дмитрия. Ведь небось обещала?
Екатерина кивнула.
— Дождешься? Не дрогнешь за два года? Нелегко будет, тебе ведь всего пятнадцать, а это возраст соблазнов.
И тут Катин голос впервые прозвучал четко, звонко, отчетливо:
— Дождусь. Не дрогну.
— Вот и молодец! — заключил директор. — А говоришь — «я ничего». Ты очень даже чего, девочка.
Глава 2
ХВОСТ КОМЕТЫ
В школе дети делятся на «звезд» и «прочих».
Катеньку Криницыну всегда относили к числу «прочих»: она считалась самой обыкновенной девочкой, средненькой ученицей, не слыла ни красавицей, ни дурнушкой, никакими яркими талантами вроде бы не блистала.
А если и крылась в ней одаренность, то именно — «крылась». Катя никогда не выставляла своих способностей напоказ: не то чтобы намеренно скрывала их, но просто не придавала им значения. Может быть, поэтому и окружающие не замечали их.
У Катюши был, к примеру, абсолютный слух. Но и в музыкальной школе, которую она заканчивала параллельно с обычной, девочка ходила в середнячках.
В начальных классах «музыкалки» ее еще выдвигали для сольных выступлений на концертах и смотрах, затем перестали.
Во время занятий, в тиши школьных кабинетов, наедине с преподавателем она могла безупречно, даже вдохновенно исполнять сложные для ее возраста скрипичные и фортепьянные партии, да и вокальные данные были у нее незаурядные: могла бы стать оригинальной певицей.
Однако на публике Катенька тушевалась, стеснялась, путала ноты и в результате комкала весь номер, из-за чего учителя в конце концов махнули на нее рукой.
Даже в собственной семье Катюшу вечно отодвигали на второй план. Она была у родителей средним ребенком — по старшинству. Но и достоинства ее оценивались как средние.
Старшая сестра Лидия, сразу после школы удачно вышедшая замуж за директора продмага, считалась умной. Младший братишка Игорек был любимчиком.
Катя же — ни то ни се, ни рыба ни мясо. Хотя она была как раз по зодиаку Рыбкой. Ну а «мяса» при ее худобе в ней действительно в отличие от пышной Лиды явно не хватало.
Катю пренебрежительное отношение окружающих ничуть не задевало. Она и не считала, что достойна находиться в центре внимания.
Зато твердо верила: таким центром предназначено стать Дмитрию. И не только в их родном Рыбинске. Диму Полякова со временем узнает весь мир!
Во всяком случае, для нее, Катюши, он был центром Вселенной уже давным-давно, С раннего детства. Сколько она себя помнила. Всегда.
А Дима, или Димон, или Демон, учившийся на три класса старше, как раз сызмальства значился в школьных «звездах».
Девчонки увивались за ним, и недаром: он был красавцем, разносторонним спортсменом, обладал даром красноречия, проникновенно пел под гитару романсы и даже песни собственного сочинения, которые казались всем превосходными.
Дмитрия трудно было не заметить, и его несколько раз показали по местному телевидению, после чего не только в их школе, но и среди всего девичьего населения Рыбинска начался настоящий «бум Полякова».
Телефон у него в квартире раскалялся от звонков, почтовый ящик ломился от писем с любовными признаниями, а во дворе дома постоянно дежурила стайка расфуфыренных и накрашенных поклонниц, от тринадцати до двадцати с хвостиком лет. И даже школьная учительница физкультуры явно была к Дмитрию неравнодушна.
Казалось непостижимым, почему Дима при таком богатстве выбора остановил свое внимание на скромной, ничем не примечательной Катюше Криницыной.
Посиживая вечерами в баре или до седьмого пота отплясывая на городской танцплощадке, каждый божий день с разными восторженными обожательницами, он все-таки большую часть свободного времени проводил именно с ней.
Точно рыцарски настроенный первоклассник, после уроков таскал за ней до дома потрепанную школьную сумку.
Читал ей свои и чужие стихи.
Если Катя позволяла, собственноручно заплетал ее волнистые, мягкие волосы в длинную косу.
На школьном дворе он объявил во всеуслышание, словно провозглашая некий общезначимый манифест:
— Кто Катюху обидит — будет иметь дело со мной. Всем понятно, надеюсь?
Однажды кто-то подсмотрел — и слух об этом происшествии, разумеется, тут же распространился по Рыбинску, точно круги по воде, — как Поляков, не пожалев своих щегольских белых джинсов и утопая по щиколотку в глинистом месиве, на руках переносил Катю через непролазную грязь, оставшуюся в прибрежных переулках после весеннего разлива Волги.
Дмитрию, который был всеобщим кумиром, эту «маленькую слабость» поклонницы великодушно прощали, как всегда прощают чудачества знаменитостям.
Кате — нет. Кате завидовали по-черному.
