Читаем без скачивания Повесть о Великой стене - Ольга Гурьян

Так она говорила и с каждым словом подходила все ближе к мальчикам и уже не улыбалась, а хмурилась, и густые брови изогнулись, как мохнатые змеи, над сверкающими глазами. Цзинь откинулся назад и, как завороженный, не мог отвести от нее взгляда, а Цзеба тихонько пискнул и втянул голову в плечи.

— Но нет у меня мяса, и негде его добыть. Так что же прикажешь делать? Не хочешь ли ты, чтобы я зарезала твоего слугу и взамен поросенка изжарила его на обед?

— Я людей не ем! — плаксиво закричал Цзинь. — Верно, сама ты людоедка! Оставь Цзеба! Это мой шут, а не твой! Вот я пожалуюсь моему отцу, и он велит отрубить тебе голову!

— Ах, так! — закричала хозяйка и выпучила глаза. — Ррр! Где мой большой ножик? Р–р–р! Зарежу и слугу и господина, чтоб не дерзили, не грубили, были вежливы! P–p–p!

Тут оба мальчика в ужасе перемахнули через перила балкончика и, не разбирая дороги, кувырком, ломая кустарник и раздирая одежду и кожу о сучья деревьев, скатились вниз с горы. Сверху им вслед несся звонкий хохот хозяйки, потом эхо отчетливо повторило ее смех. Потом все стихло, и только где–то, невидимый, журчал ручей.

— А к–к–кони? Они остались наверху, — сказал Цзеба, зализывая исцарапанные руки.

— Я за ними не стану подниматься, — ответил Цзинь, — а ты, если хочешь, иди.

— Н–н–нет, — сказал Цзеба, — я не хочу. П–п–пусть оста ются.

Что с мальчиками случилось дальше, читатель узнает аз следующей главы. Что же касается лошадей, то хозяйка, все еще смеясь, стегнула их хворостиной, крикнув:

— Пошли, кони, за своим хозяином следом!

И кони поскакали домой. Но они не добрались до дому, верно кто–нибудь украл их по дороге, и мы о них больше рассказывать не будем.

ЦЗЕБА ВОЗВРАЩАЕТСЯ С ОХОТЫ

Была ночь, и Цзи, столица страны Янь, спала крепко. Спал и безногий привратник Ио Чжа в своей каморке у ворот дворца советника Цзюй У. Что ему снилось, неизвестно. Ведь сон длится одно мгновение и свидетелей ему нет. Быть может, ему виделись его знатные предки из рода Ио, важно выступающие в тяжелых одеждах и звенящие нефритовыми подвесками своих поясов; господа Ио, служившие то одному государю, то другому, своими коварными советами мутившие все семь стран, заключавшие лицемерные союзы, переходящие в войну. Кто знает? Быть может, ему снилось, как Ио Цзянь на службе у Чжао вел войска на свою родину Янь и его солдаты разбивали городские ворота. Дан! Дан! — звенели о бронзу их мечи. А быть может, тяжело стоная во сне, видел он тот день, когда побежденный Си–ван, яньский государь, из мести казнил всех Ио, которых он сумел поймать, и пощадил лишь малютку Ио Чжа, приказав отрубить ему не голову, а ноги, чтобы нечем ему было бегать из Янь в Чжоу и в Ци. Яркое солнце нестерпимо сияло на лезвии топора в поднятой руке палача, а стража оглушительно била в медные тазы. Гон! Гон! И вдруг топор, сверкнув, опустился. Гон! Гон! Гон!

Привратник приподнялся на своей циновке, встряхивая спросонья головой. Да, отрубили ему, мальчишке, обе его тоненькие ножки и подарили его советнику Цзюю, отцу нынешнего господина Цзюй У, чтобы сидел у его ворот. У многих вельмож были безногие привратники, и иногда господа хвастались друг перед другом знатным происхождением своих рабов. Но Ио был всех знатней… А в самом деле в ворота стучат.

Ио Чжа подобрал костыли, лежавшие рядом с циновкой, добрался до ворот, открыл глазок, искусно спрятанный между шляпками гвоздей, и выглянул, чтобы узнать, кто это только что так безумно стучал.

Ночь была безоблачная, и светила полная луна. Было так светло, что виден был каждый лист на деревьях, но кто стучал, привратник сперва не увидел. Потом рассмотрел яркую даже при лунном свете ткань, кучкой лежавшую на земле у ворот. Привратник позвал стражников и отпер замки. Стражники выдвинули тяжелые засовы и открыли калитку, прорезанную в створках ворот. Они поворошили кучку яркого тряпья, встряхнули ее, и все увидели дурачка Цзеба, сверстника и любимца молодого господина Цзиня.

Тогда привратник вспомнил, как утром они с господином уезжали на охоту, и сказал о том стражникам, и все они испугались и смотрели на лицо Цзеба, зеленое под луной. Бесчувственного дурачка втащили во двор и закрыли калитку.

Стражники были простые парни — их держали не за мудрые рассуждения, а за силу. Один все повторял: «Что делать? Что делать?» Второй обеими руками держался за шею и стонал от страха, будто уже чувствовал тяжесть колодки на плечах. Третий был похитрей и сказал:

— Бросим заику в пруд, и концы в воду. Где ничего нет, никто ни о чем и не спросит.

Первый стражник обрадовался и воскликнул:

— Это ты хорошо придумал! Бросим его в пруд. Золотые карпы съедят его, и следов не останется, а карпы станут толстые и вкусные.

Второй только застонал еще сильней и еще крепче схватился за шею, будто чувствовал прикосновение острого меча, которому велено будет отрубить его глупую голову.

— Глупые ваши головы! — сказал привратник. — Господии хватится заики, вас начнут пытать, и вы сами сознаетесь, что утопили его. Оставьте Цзеба в покое, а лучше бегите за учителем. Все трое бегите, да поскорей.

Как только они ушли, привратник набрал в рот воды и брызнул в лицо Цзеба. Лицо дрогнуло, и Цзеба заплакал, не открывая глаз. Тогда привратник схватил его за уши и потряс. Цзеба закричал, открыл глаза и сел.

— Где твой господин? — спросил привратник.

— В западных холмах, — ответил Цзеба.

— Он жив?

— Я не знаю, — ответил Цзеба, размазывая слезы по лицу.

— Он умер? — прошептал привратник и снова тряхнул его.

— Я не знаю, — завопил Цзеба.

Тут рысью прибежали стражники, а за ними — Ю Ши, учитель, в теплом халате и ночных туфлях.

— Пошли спать, больше вы здесь не нужны! — крикнул привратник стражникам.

И они, довольные, поспешно ушли.

Учитель, поеживаясь, потому что ночь была свежа, оглядел каморку, увидел Цзеба на полу и хмуро сказал:

— Цянь ю чэ, хоу ю чэ — впереди повозка, позади след. Где дураки и дурачество, там и господин Цзинь.

— Ах нет, почтенный Ю Ши, — возразил привратник, — боюсь, что на этот раз случилась беда.

— Скажите мне, что вы знаете, почтенный Ио Чжа, — спросил учитель.

— Боюсь, что нам придется немало потрудиться, пока мы что–нибудь узнаем, — ответил привратник.

И действительно, уже начинало светать, когда пинками, угрозами, обещаниями подарков удалось им наконец выведать у Цзеба все происшествия предыдущего дня. И если опустить заикания, и вопли, и повторения, и обращения к духам предков и соединить все по порядку, как одно за другим случилось, то получился бы такой связный рассказ.

Убежав из страшной хижины, Цзинь и Цзеба довольно долго бродили по ущельям и лощинам, пока выбрались опять к западным холмам. Солнце постепенно спускалось по их правую руку, и потому они знали, что столица Цзи находится там, где бьется их сердце и куда направлены их стремления, и могли сообразить, какого пути держаться. Господин Цзинь был очень сердит, потому что натер себе ноги кожаными сапогами. И, конечно, голод не уменьшался, а увеличивался с каждым часом. Тут, спускаясь с одного холма и надеясь, что этот холм последний, на узкой тропе встретили они мальчика, по–видимому, их сверстника, хотя потом и оказалось, что ему всего тринадцать лет и он на целый год их моложе. Мальчик был очень широк в плечах, так что казался даже ниже, чем был на самом деле. Он был в простой холщовой одежде, и ее полы были заткнуты за> пояс, чтобы не мешать движениям. Но головная повязка была красиво повязана в виде знака «И» — «стрелять стрелой», так что один ее конец спускался нарядным изгибом, оттеняя левую щеку. В руке он держал лук, а через плечо были перекинуты два диких гуся, пронзенных одной стрелой. Он так и нес их, не вынув стрелу, и, видно, собирался похвастаться удачным выстрелом.

При виде гусей Цзинь потерял самообладание.

— Продаешь гусей? — крикнул он.

— Нет, — коротко ответил мальчик и хотел пройти мимо.

— Как ты смеешь отвечать мне «нет»! Знаешь ли ты, кто я? Я Цзюй Цзинь, сын сановника Цзюя.

— А я Цинь У-ян, сын помещика Циня. Подвинься, дай пройти.

Но Цзинь протянул руку, схватил гуся и дернул его так, что стрела выскочила. Тогда У-ян крикнул:

— Я тебе покажу хватать! Я тебя научу драться!

Он сбросил гусей наземь, кинул на них свой лук, нагнулся и, поймав Цзиня за щиколотку, поднял его вверх и начал вертеть, будто палицу. А затем, перехватив другой рукой за распустившиеся волосы, снова стал вертеть и ударил его об отвесный утес. И снова перехватил его за ноги и ударил об утес головой. Затем выпустил его из рук и уже хотел уходить, но повернулся, увидал неподвижное тело на дороге и закричал:

— Увы, я убил человека, а мне всего тринадцать лет! — и, подняв, с земли лук и гусей, медленно ушел и скрылся из глаз.

Но как медленно он шел и сколько времени прошло, Цзеба не мог сказать. С первого мгновения встречи схватился он за ветку, с которой спускался паучок, а когда У-ян исчез за утесом, паучок все еще висел на тонкой нити, ни на палец не спустившись ниже. А молодой господин Цзинь, только что полный жизни, лежал неподвижно и ни разу не успел вскрикнуть, и теперь хоть целая вечность была перед ним, ему уже не закричать.