Так что версия про души умерших, что обитают в доме и не дают спокойно жить, про реки крови, что можно увидеть в полнолуние, и про странные скрипы и стоны по ночам пришлась ей по вкусу.
— Купальник? — переспросила Настя.
— Купальник, — кивнула Соня.
Настя пожала плечами и вытащила из соломенной сумки купальник — черный, в ромашках, с большими трусами.
Соня смотрела на купальник так, словно на нем была метка «Радиоактивно».
— Я тебя никуда не пущу в ЭТОМ, — заявила она.
— Соня, а не ну бы тебя на фиг? — обиделась Настя.
— Понимаешь… — Соня поднялась с кровати и встала напротив. — В таком, извините, костюме за тебя в базарный день и трешку не дадут.
— Сонь, ну, ты что, собралась мной торговать?
— Я хотела сказать, что это… — Соня кивком головы указала на лифчик с трусами, которые, казалось, съежились под ее взглядом. — Оскорбление для любой женщины.
— Черт! — разозлилась Настя. — У меня нет другого!
— Надо купить, — распорядилась Соня.
В итоге они все-таки пошли в ГУМ и купили Насте купальник — белое бикини с золотыми кольцами. Денег у Насти не осталось, но Соня была довольна, так как считала, что у приличной девушки денег быть и не должно.
На Пироговском водохранилище они присоединились к компании Сониных друзей, которые жарили шашлык и катались на катере.
Компания была мажорная: тут имелись и знаменитые красавицы, и популярные художники, и киношники, и загадочные личности в дорогих часах.
— Нравится? — прошептала Соня, уставившись на брюнета в зеленых «боксерах».
Брюнет на Настю впечатления не произвел. Ей хотелось, чтобы он был выше ростом, более мускулистый и лет на пять моложе. Но он все же был привлекательный. Не урод и не бука.
— А что? — поинтересовалась она.
— Это Алик. Дарю, — заявила Соня.
— Развей.
— Ну, я Алику не нравлюсь, так что пользуйся, — пояснила Соня.
— Сонь, а как ты можешь не нравиться? — усмехнулась Настя.
— Как-то так, — улыбнулась Соня. — А ты в его вкусе. Я уверена.
Настя покосилась на Алика, но не заметила ни на йоту интереса к своей персоне — Алик ел шашлык и беседовал с красавицей из Дома моды Зайцева.
— Чем он занимается? — спросила она.
Соня пожала плечами:
— Аферист.
Настя подавилась вином.
— Как аферист?
— Понятия не имею! — отмахнулась Соня. — Что-то продает, покупает… Не знаю.
Настя покачала головой и пошла купаться.
Когда она вылезала на берег, увидела Алика, который стоял на берегу по колено в воде и таращился на нее.
— Как вода? — поинтересовался Алик, мастер разговорного жанра.
— Мокрая, — ответила нелюбезная Настя.
— Давайте я вас на катере прокачу, — предложил Алик.
Настя согласилась — но без вдохновения.
Всю жизнь до знакомства с Аликом она думала, что некрасивая.
Даже годы спустя, поумнев и повзрослев, Настя не жалела, что до девятнадцати лет считала себя дальней родственницей Горлума. Она ведь не могла по-другому.
В детстве у нее была ужасная прическа. Колготы протерлись на коленях и спукались гармошкой. Воротник школьной формы пожелтел на сгибах и явно был мал. У нее никогда не было карманных денег. Она плохо училась.
А ее мать считала себя Зорро.
Настя до сих пор не могла избавиться от гаденькой зависти и желания поплакать где-нибудь в тихом месте, когда видела, что у ее подруг хорошие отношения с родителями. С родителями, которые приглашают на дачу друзей своей дочери, кормят их до отвала, с ужасом отвергают предложение помыть посуду, до сих пор дарят детям подарки просто так — потому что увидели в витрине нечто особенное, помогают им в трудную минуту и всегда готовы поручиться за детей в банке.
А ее мать всю жизнь посвятила мести. Настя была «его ребенком». Ребенком человека, который бросил ее, маму, погибать.
Погибала она весело. Во-первых, отец все реже и реже встречался с Настей, так как их отношениям предшествовала мучительная процедура — мать требовала, чтобы тот заходил за дочкой в дом, где устраивала скандал с выходом. Но алименты он платил — и не по ведомости, а по совести. Бабушки и дедушки помогали, чем могли — деньгами, вниманием, забирали внучку на каникулы и выходные.
Но матери всего казалось мало. На алименты она покупала себе модные кофточки, запирала от Насти в трюмо губную помаду, а желание дочери съесть пирожное душила на корню — намазывала дома хлеб вареньем и говорила, что этого вполне достаточно. Смысл был в том, чтобы самой выглядеть чудесно — пусть отец знает, какую женщину потерял, и чтобы Настя смотрелась заморышем — вот, мол, до чего ты дите родное довел.
Поэтому радость от развода родителей прошла быстро. Когда это произошло, ей было одиннадцать, и она уже слышать не могла, как они ругаются. Мамаша закатывала истерики по любому поводу: отец слишком поздно вернулся с работы или слишком рано — застал ее в маске для лица, не помыл посуду, хочет ехать в Болгарию, а не в Крым — и ведь знает, что она боится самолетов… Мать вообще боялась всего: холода — потому что грипп, жары — духота, осени — сыро, весны — аллергия, возвращаться позже восьми — хотя часто приходила домой за полночь — она тогда не работала, а отец, которому надо было на службу к девяти, должен был ехать за ней на другой конец города посреди ночи — ведь приличные женщины на такси не ездят.
Отец сказал, что уходит — и мать отравилась. Красиво отравилась, показательно. Вечером отец собрал носки-трусы и объявил о разводе, а утром, когда Настя завтракала, мама выплыла в кухню, закатила глаза и упала. За два часа до этого — чтобы, не дай бог, не отключиться ночью — так же и умереть можно, мать наелась снотворного. Настя вызвала «Скорую» — за что матушка, едва обретя сознание, устроила ей выволочку. По плану Настя должна была позвонить отцу. Его все-таки оповестили — он вернулся, даже обещал остаться навсегда, но через месяц сбежал окончательно. У него была другая женщина, и с этой женщиной у них была любовь.
Настя уже тогда задумалась — почему это мама решила ее бросить? Ведь она могла бы и умереть — если бы немного переборщила с валиумом.
А к пятнадцати годам Настя точно знала: потому что матери на всех плевать — и на дочь в первую очередь.
Все детство Настя мечтала о двух вещах — о джинсах в обтяжку и о том, чтобы попасть в кафе «Шоколадница». Джинсы, купленные отцом, мать порезала. Потому что «его» брошенная дочь должна страдать.
Но в «Шоколадницу» все равно хотелось до дрожи, пусть и без джинсов, — ведь там, за молочными коктейлями и кофе глясе, который по-тихому разбавляли коньяком, и случалось все самое интересное. Там собирались не только школьники, но и окрестные тусовщики, и молодые художники, и музыканты, которые по вечерам горланили на бульварах, — где они были такими же героями, как Курт Кобейн. Там был даже знаменитый татуировщик Паша — мечта всех девушек: мускулистый, со светло-русыми волосами, собранными в хвост, в татуировках с ног до головы.
